Пальцами он пытается поднять (или задрать) мое веко.

— Борь, оставь в покое мое веко, — говорю я. — Я еще не покойник.

— Очнулся, наконец-таки. А я уж думал, мы тебя с того света не вытащим.

— Какая трогательная дума.

— Подожди, — говорит он зло, — очухаешься, я тебе устрою.

Сзади я вдруг различаю кого-то в белом халате.

— Кто это?

— Медсестра.

— Сам не справился, что ли? — хочу пошутить я.

— Чем? Ни бинтов, ни жгута, шприца — ничего. Из тебя уж и бить перестало, когда я вошел. Посмотри на простыни.

Простыня вся багровая. Я сворачиваю голову набок: левая рука наглухо перевязана. Пытаюсь приподнять…

— Опусти и скажи спасибо.

— Спасибо, — говорю я. — Девушка хоть интересная?

— Какая? — не понимает он.

— Которая за тобой стоит.

Он отодвигается, она улыбается мне, как пациенту.

— Я вижу, что все в порядке и мы тут не нужны.

Из-за стола поднимается еще кто-то в белом халате, но на расстоянии я не различаю лица. И обращается к моему брату:

— Ну, что, доктор, будем делать, в больницу его везти надо, в спецотделение… Или вам доверить?

— Да я уж послежу. Там ведь скоро не выпускают. У него это случайно вышло. Он мальчик впечатлительный. Мнительный, перемнил чего-нибудь.