В один из декабрьских дней, когда был мороз и дул сильный хазри, Энвер с товарищами занимались уроками. Мирза Джалил посмотрел на них и сказал жене: «В таком холоде заниматься невозможно. Что им полезет в голову. Надо чем-то растопить печь». Он пошёл в свою комнату, вытащил из шкафа свои черновики, начал их просматривать и какие-то рукописи бросать на пол. Гамида ханум забеспокоилась и спросила его, что он собирается делать. Он ответил, что собирается затопить рукописями печь. Гамида ханум попросила не делать этого, не сжигать эти черновики, они ещё понадобятся, лучше поискать в амбаре что-то деревянное. Он ответил, всё, что можно было сжечь, он уже сжёг. С болью в сердце Гамида ханум смотрела, как он собрал большую охапку бумаг, поднёс их к печке и зажёг спичку.

Мне остаётся только сказать, что бывают случаи, когда рукописи горят, когда очень холодно, они горят особенно ослепительно. Только вот тепла от них не так много.

И добавить, может быть, кто-то считает, что Мирза Джалил был не прав, что эти рукописи не должны гореть, что они достояние национальной культуры. Я не из их числа, если ребёнку, живому ребёнку голодно или холодно, то думать о национальной культуре, просто безнравственно.

…смерть

4 января 1932 года, в 12 часов дня, Мирза Джалил ремонтировал в своей комнате замок. Гамида ханум за обеденным столом писала письмо сыну.

Мирза Джалил громко стучал молотком. Он спросил Гамиду ханум, не мешает ли он ей. Нет, ответила она, и продолжала писать письмо. Вдруг Мирза Джалил остановился и попросил помассировать ему руку. Гамида ханум увидела, что пальцы его немеют. Она стала массировать ему пальцы, но через пять минут обнаружила, что начинает неметь и другая его рука. Она испугалась, побежала позвать на помощь. Лицо Мирзы Джалила вдруг побледнело, он сказал: «в глазах у меня чернеет». Потом его вырвало, изо рта полилась желтая жидкость. Как только он пришёл в себя, он сказал: «Срочно позвоните Эдди (так он называл сына, Мидхета), пусть срочно приедет, врач не нужен!».

На вопрос, куда позвонить, чтобы вызвать Мидхета, он ответил: «В Государственный Плановый Комитет, 90–91».

Через пятнадцать минут он спросил: «Эдди пришёл?». Это были его последние слова. Гамида ханум ответила, что сейчас придёт.

Изо рта снова полилась жёлтая вода. Ему сделали камфорный укол.

Было два часа дня. Появился бледный, испуганный Мидхат. Он бросился на колени перед отцом, стал его целовать и всё звал: «Отец… отец». Но Мирза Джалил уже его не слышал. Зрачки его глаз всё больше становились неподвижными, лицо стало бледнеть. Мидхет бросился к телефону, вызвал врача.