Конфуций навестил Вэнь-бо Сюэ-цзы и вышел, не проронив ни слова. Цзыгун сказал: «Учитель так желал встретиться с Вэнь-бо Сюэ-цзы, а сегодня, когда эта возможность представилась, вышел от него, не сказав ни слова: в чем тут дело?» Конфуций сказал: «Настоящему мужу достаточно одного взгляда, чтобы понять, в ком есть дао; этого нельзя выразить в речи. Поэтому, не видя человека, невозможно сказать ничего определенного о его характере; нужно посмотреть на человека, и тогда направленность его воли и мысли окажутся очевидны, как одаренность одного качества. То, что мудрецы опознают друг друга с первого взгляда, делает для них ненужной речь».

Бо-гун спросил у Конфуция: «Может ли речь быть неуловимой для других?» Конфуций ничего не ответил. Бо-гун сказал: «Если она будет подобна камню, брошенному в воду?» Конфуций сказал: «Она станет известна утопленникам». Бо-гун спросил: «А если она будет подобна воде, вылитой в воду?» Конфуций сказал: «И Я был в состоянии отличить на вкус воду из реки Цзы от воды из реки Шэн, даже когда они были слиты вместе. Бо-гун сказал: «Итак, значит, речь не может быть утончена до полной непонятности посторонним?» Конфуций сказал: «Кто говорит, что невозможно? Можно сделать так, что будет ясно только то, что обозначается речью непосредственно».

Бо-гун не понял, что он имел в виду. Ведь разве не посредством речи узнают то, что говорится! Об этом скажем: сами по себе слова составляют часть сообщения. Кто хочет поймать рыбу — должен замочиться, кто хочет взять зверя — должен трястись верхом, нравится или нет. Посему высшей формой речи мы бы назвали отказ от речи, а высшей формой деятельности — деяние без актов. Поэтому то, чего стремится достичь слабый интеллект — лишь верхушки. Мелкий ум может достичь лишь поверхностного [знания]. По этой-то причине Бо-гун и принял смерть в Фаши.

Циский Хуань-гун собирал при дворе чжухоу, и при этом вэйский правитель опоздал. Тогда Хуань-гун, по совету с Гуань Чжуном, принял решение покарать Вэй. Когда он по окончании совета возвращался к себе, перед ним предстала одна из жен, родом из Вэй. Войдя в зал и дважды поклонившись, она стала умолять его не карать вэйского правителя за его проступок. «У меня нет никаких намерений в отношении Вэй, — сказал ей Хуань-гун. — Непонятно, почему вы решили просить за них?» «Когда вы выходили из зала совета, — пояснила жена, — шаг у вас был широкий, вид решительный, и мне сразу стало ясно, что готовится поход. Когда же, увидев меня, вы изменились в лице, я поняла, что вы собираетесь покарать Вэй». На следующий день, приняв утром прибывших ко двору, правитель пригласил к себе Гуань Чжуна. «Вы, господин, оставили свои намерения в отношении Вэй?» — с порога спросил Гуань Чжун. «Как вы догадались?» — воскликнул Хуань-гун в удивлении. «Сегодня утром, приветствуя прибывших ко двору, вы, господин, были отменно ласковы и учтивы, но при виде меня смутились, и мне стало ясно, в чем дело». «Отлично! — сказал Хуань-гун. — Пока вы, отец Чжун, следите за внешним, а моя жена — за внутренним, мне, несчастному, по крайней мере, не грозит превратиться в посмешище для чжухоу!»