Ему пришлось укрыться за камень. Через минуту с какой-то виноватой улыбкой он сполз в овраг.

— Самое неприятное не то, что фашистская пуля оторвала каблук на твоем сапоге, — медленно сказал ротный парторг Курослепов, — а то, что в засаде ты думал о Нине. Сколько раз я говорил: у снайпера в засаде должна быть одна мысль, одна цель — найти и убить врага.

Он сидел на нарах и, неуклюже сжимая сильными пальцами иглу, пришивал заплатку на рубаху.

— Я тебе рассказал все откровенно, а ты ругаешься, — проворчал Романцов. Он сердито посмотрел на широкое, морщинистое, с отвислыми щеками лицо ефрейтора.

— Ты меня не понял. Я говорил о самодисциплине. Нетрудно быть дисциплинированным бойцом, когда весь день рядом с тобой лейтенант или старшина. А в снайперской засаде ты один. Один! И грош тебе цена, если ты не можешь в это время управлять своими нервами. Кроме того, я не склонен к сентиментальности, — грубовато сказал Курослепов. — Когда ко мне прибегал плачущий Андрюшка и жаловался, что побили мальчишки, я брал ремень и хладнокровно порол племянника. Порол и говорил: «Не реви, подлец, не жалуйся, а сам лучше дерись!»

— Хороша педагогика! — фыркнул Романцов. — Прямо-таки по Макаренко!

Он снял сапог и осмотрел торчащие из подошвы гвозди.

— Как бритвой срезал! Пр-роклятый фашист! Влеплю я пулю в его лоб!

— Это легко сказать и весьма трудно сделать!

— Ты думаешь?

— Да.

— Броневые щиты?

— Разумеется!

— Броня должна блестеть на солнце!

— Выкрашена темно-желтой краской. Под цвет коры.

Они понимали друг друга с двух-трех слов.

Курослепов аккуратно сложил рубаху, спрятал иголку и нитку в вещевой мешок.

— Снайпер Сережа Романцов убил на одном участке двадцать три врага и наивно вообразил: завтра и послезавтра он будет здесь так же легко убивать фашистов. — Курослепов усмехнулся. — Но немцы не такие уж дураки, и все вышло по-другому.

— Они не видели меня! — запальчиво сказал Романцов.