— Да-а, вчера они еще не видели тебя. Но вместо одного наблюдателя они выставили трех. Или восемь! Не знаю. А сегодня в засаду вышел, по всему судя, первоклассный немецкий снайпер. Не случайно они оборудовали для него такую надежную позицию. Может быть, они перебросили этого снайпера с другого участка, чтобы прикончить Романцова?

— Я ночью приползу и украду щиты!

Курослепов рассмеялся:

— Глупо! Они установят новые. Иди, Сережка, к сапожнику!

Романцов спрыгнул с нар, поправил пилотку и решительными шагами пошел к командиру взвода.

В землянке лейтенанта Суркова было тихо. Старательно заправленная койка белела у стены пикейным одеялом. На дощатой стене висели фотографии двух дочерей лейтенанта — пухлых, курносых девочек с широкими бантами в светлых косах.

— Иди, — сказал Сурков, продолжая читать книгу. — После обеда тебе придется заняться с Галиуллиным и Ширпокрылом по стрелковому делу.

— А где заниматься? — ровным голосом спросил Романцов и почесал переносицу. Он не любил заниматься с новобранцами.

— В лощине, — сказал лейтенант, перелистывая страницы.

Романцов заглянул через его плечо: Стендаль, «Красное и черное».

На Ленинградском фронте, от Ораниенбаума до Морозовки, в тот год все офицеры, сержанты и бойцы читали «Красное и черное». В первые дни войны Гослитиздат выпустил эту книгу. Вражеская блокада перерезала все пути из города. Сто тысяч экземпляров романа осталось в Ленинграде.

— Вчера фриц в лощину пять мин бросил.

— И сегодня бросит, — спокойно сказал лейтенант.

Выйдя из землянки, Романцов с досадой пожал плечами. «Этот Ширпокрыл на редкость тупой парень, — подумал он. — С ним придется долго возиться. Не понимаю я лейтенанта, ей-богу, не понимаю… Куда полезнее, если с новичками будет заниматься Курослепов. У него есть педагогические способности».

За каменными конюшнями Ораниенбаумского дворца ездовые играли в рюхи.

Романцов остановился и посмотрел, как летят, рассекая жаркий воздух, тяжелые палки, послушал, как гудит от ударов раскаленная земля.

На окружающих Ораниенбаум холмах дрожало и переливалось, словно раскаленное стекло, знойное марево.

Голубоватый дымок лениво поднимался из трубы походной кухни. Вдыхая густой запах борща, Романцов приветливо помахал рукою повару Савоськину и весело крикнул:

— Тимофею Васильевичу пламенный фронтовой привет! Еще на шоссе я учуял, как воняет тухлая свекла. Меня аж замутило!

Повар сонно посмотрел на него и пробормотал: