После воссоединения я снял Матильде комнату на улице Фобур Сен-Дени и позаботился, чтобы она жила безбедно. Часто ее навещал, общество друг друга было нам очень приятно. Однажды мне даже удалось вынести из библиотеки Бодлеровского общества рассказ Шарля и прочитать ей. Она слушала без прежнего сопротивления. Страх перед собственной смертностью изменил ее отношение к переходам. Она наконец-то уверовала в то, что мне не удавалось втолковать ей столько лет, и решила предпринять следующий переход. Книгами она торговала по-прежнему, выискивая таким образом новое тело. Единственная проблема, сетовала она часто, в том, что никто не хочет смотреть старухе в глаза.

Весной тысяча девятьсот тринадцатого года меня вызвали в больницу Отель-Дьё к женщине, которая тем самым утром впала в одном из кафе на бульваре Сен-Жермен в состояние фуги. Оказалось, это Матильда: глаза широко раскрыты, губы невнятно шепчут немецкие слова, голова трясется, будто в изумлении, — все симптомы смятения, в которое впадает плененная душа после перехода. Я спросил у доставившего ее в больницу полицейского, известно ли, что произошло. По словам свидетелей, доложил он, в момент происшествия она гадала туристу-немцу — и это был ты. Что именно произошло дальше, загадка: немец с места происшествия исчез. Больше полицейскому сказать было нечего.

Облегчение оттого, что Матильде все же удалось совершить переход, смешивалось с сожалением: плохо, что это иностранец. Какова вероятность, что пути наши пересекутся снова? Матильду пришлось поместить в дом для престарелых. Меня не покидала мысль: может, мне удастся перейти в ее тело и выведать имя этого человека, но она, увы, так и не оправилась от фуги и несколько месяцев спустя умерла во сне — незадолго до того, как Европа начала раздирать саму себя на части. Она похоронена на пригородном кладбище, на надгробном камне высечены только ее инициалы.

Оба мы с Артопулосом сразу после объявления войны записались добровольцами. Меня направили в медслужбу, он получил офицерский чин в кавалерии. Война лишь сильнее отдалила нас друг от друга. Первое время мы переписывались, однако военный конфликт затянулся, и его бесчеловечность разбила фальшивый каркас нашей и без того уже сомнительной дружбы. Письма становились все реже и все сдержаннее, потом прекратились вовсе.

Вся моя терапия строилась на слепых переходах в тело пациента — имелись в виду переходы, о которых пациент впоследствии не вспомнит, у него сохранится лишь слабое остаточное чувство психологического облегчения или освобождения. Речь идет о высочайшем, наиболее эзотерическом типе перехода. Я совершал его сотни, а может, и тысячи раз — и ни разу ни один пациент не давал мне понять, что хоть что-то запомнил. По крайней мере, так оно было до следующей моей встречи с Мадлен два дня спустя. Не знаю как и почему, но что-то пошло не так. Видимо, то, что рано или поздно я допущу ошибку, было неизбежным. Может, я подсознательно хотел допустить эту ошибку. Или же меня просто измучило нашествие душевно покалеченных людей, которых я лечил в последние три года. Вероятно также, что встреча с Артопулосом разбередила мне душу сильнее, чем я сам это сознавал. А может, дело было в самой Мадлен.