Когда все было готово – колесница на месте, кони впряжены, – всякое движение прекратилось. Конюхи, стоявшие рядом с конями, молчали; молчали и находившиеся на площади полицейские. Альдо отошел от колесницы и направился ко мне. Его лицо было таким же бледным и непроницаемым, как в машине в среду вечером.

– Я отправил тебя в Фано, думая, что так будет лучше для нас обоих, – – сказал он, – но раз ты здесь, то тоже можешь сыграть свою роль. Роль Сокола по-прежнему твоя. Разумеется, если у тебя хватит духу ее принять.

Голос Альдо вернул меня в дни детства. Тот же старый вызов, брошенный с тем же презрительным изяществом, с тем же молчаливым намеком на мою неполноценность. Но странно, он больше не уязвлял меня.

– А кто играл бы роль Сокола, если бы я отплыл с Марко? – спросил я.

– Я намеревался править сам. Пять веков назад групповодов не было.

Сокол был сам для себя возничим.

– Отлично, – сказал я, – в таком случае сегодня я тоже им буду.

Услышав мой ответ, такой же неожиданный для него, как и для меня самого, Альдо растерялся. Наверное, он ожидал услышать от меня так хорошо знакомые ему мольбы избавить меня от участия в этом приключении. Затем он улыбнулся.

– Костюм герцога Клаудио ты найдешь в машине, – сказал он, – и парик соломенного цвета. Там Джакопо. Он все тебе даст.

Я уже не испытывал никакого страха. Мне было суждено участвовать в неизбежном. Итак, решение было принято. Я направился к машине, рядом с которой стоял Джакопо. Раньше я его не заметил, но, наверное, он все это время был рядом с Альдо.

– Я еду с ним, – сказал я.

– Да, синьор Бео, – ответил он.

В его глазах появилось выражение, которого я никогда прежде не видел.

Удивление, да, но еще и уважение, даже восхищение.

– Я буду герцогом Клаудио, – сказал я, – а Альдо возничим.

Он молча открыл дверцу машины и протянул мне костюм. Помог его надеть и затянул кушак вокруг моей талии. Затем подал мне парик, и я, надев его на свою коротко остриженную голову, посмотрел в зеркало. На губе, в том месте, куда пришелся удар Альдо, была небольшая ранка, но кровь уже запеклась.

Белокурый парик обрамлял мое белое, небритое лицо; на меня смотрели глаза, светлые, широко раскрытые, как у Клаудио на картине в герцогском дворце. Но то были и глаза Лазаря в церкви Сан Чиприано. Я повернулся к Джакопо.

– Как я выгляжу? – спросил я.

Слегка склонив голову набок, он серьезно рассматривал меня.

– Совсем как ваша мать, синьора Донати, – ответил он.