– Значит, Марту убил не ты? – запинаясь, проговорил я, чувствуя, как мое удивление сменяется стыдом.

– Нет, ее убил я, – сказал он, – но не ножом, нож был бы более милосерден. Я убил ее своим презрением, своей гордостью, которая не позволяла мне признать, что я – ее сын. Разве это не убийство?

Альдо – сын Марты? Тогда все сходится. Все становится на свои места.

Под крышей моих родителей жил приемыш, и его мать была при нем нянькой.

Приемыш занял место умершего ребенка. Его мать целиком посвятила себя сперва ему, потом мне. Она хранила свою тайну до того ноябрьского вечера, когда в день его рождения в приступе одиночества, под влиянием пьяного порыва открыла ему правду.

– Ну, – повторил Альдо, – разве это не убийство?

Но я уже думал не о его родстве с Мартой, а о собственной матери, которая умерла от рака в Турине. Когда она написала мне несколько строк из больницы, я не ответил.

– Да, – ответил я, – это убийство. Но мы оба виновны и в одном и том же преступлении.

Мы вместе смотрели на восторженные толпы внизу. Крики "Донати… да здравствует Донати!" не относились ни к одному из нас; они взывали к легендарной личности, которую студенты университета и жители Руффано сотворили в своем воображении, движимые извечной жаждой людей поклоняться кому-то более великому, чем они сами.

– Полет закончен, – сказал я. – Скажи им, что он закончен.

– Он не закончен, – возразил Альдо. – Настоящий полет еще впереди.

Был опробован в горах, как и бег колесницы.

Он подтянул меня ближе к балюстраде и, пошарив за ней руками, достал что-то длинное, тонкое, серебристого цвета, сделанное из миллиона перьев, которые от его прикосновения затрепетали на ветру. Перья были пришиты к шелку, парашютному шелку, под тканью свивались, переплетались тончайшие распорки; свисавшие из центра шнуры были чем-то вроде привязной системы парашюта. Альдо поднял их, положил все сооружение на парапет, расправил, и я увидел, что это крылья.

– Никакого обмана, – сказал Альдо. – Мы работали над ними всю зиму.

Говоря "мы", я имею в виду моих друзей, бывших партизан, которые сегодня летают на планерах. Эти крылья сконструированы в полном соответствии с крыльями настоящего сокола. Мы испытывали их в горах, как и коней, и уверяю тебя, они пугают меня куда меньше.

Он смотрел на меня и смеялся.

– Во время последнего полета я парил в воздухе больше десяти минут, – – сказал он, – над западными склонами Монте Капелло. Уверяю тебя, Бео, с ними все в порядке. Механизм не подведет. Единственное, что может подвести, так это человеческое начало. А после того, чего я достиг, это маловероятно.