– Мне – чайник поставить. – Парень приблизился.

– Ча-айник… – передразнил Пёстрый. – Ну, ставь. Только сперва что надо?

– Что? – Лицо у паренька было ясное и нежное, почти девичье.

– Поздороваться надо. Со мной и с дядей Алтаем.

– Здрасьте.

– Здра-а-асьте!.. – снова передразнил Пёстрый. – Ты хоть знаешь, кто он такой? Знаешь, кто такой дядя Алтай?

Парень смущённо налил в чайник воды и поставил на плиту.

– Это что такое, Линза? – Пёстрый был изумлён. – Твой сын не знает, кто такой дядя Алтай?

– Он не знает, – сказал я. – Отстань от ребёнка.

– Он не ребёнок. – Пёстрый снова хрустнул огурцом. – Он боец. Боец резерва. Слушай сюда, боец резерва. Дядя Алтай…

– Дед Пихто, – сказал я.

Пёстрый усмехнулся.

– Скромный какой. Так вот, боец резерва, дядя Алтай – музыкант. – Пёстрый поднял вверх указательный палец. – Он такой музыкант… «Группу крови» слышал? То-то! Его. Он Цою все песни написал… Поэтому Цой жив. И «Звезду по имени Солнце» – тоже.

Парень посмотрел на меня – в глазах его зажглось детское любопытство.

– И «Восьмиклассницу», – вспоминал Пёстрый, – и про троллейбус на восток…

Поражённый моим величием, парень вышел из кухни.

Линза снова налил.

– Какой, нахер, Цой, – сказал я, глядя на пасмурное небо за окном.

– Виктор Робертович, – пояснил Пёстрый. – Не тупи – что смешно, то не грешно. – Пёстрый помолчал, обдумывая какое-то новое коленце. – А что, не хотел бы? Нет, ты скажи… как на духу. Никогда не хотел очутиться на его месте? Виктора Робертовича? Спеть то, что спел он? Скажи, не хотел?

– Не хотел, – сказал я, не совсем понимая – вру или нет.