Тогда я обратился к современности и увидел, что праведники, как и в других странах, сторонятся политики. Ван Говэй бросился в озеро в парке пекинского Летнего дворца Ихэюань, Кан Ювэй провел последние годы жизни в одиночестве, Лу Синь пребывал в унынии и не видел выхода вплоть до начала литературной революции, Чжан Тай-янь ныне уединился в Сучжоу. Ху Ши, ученик Джона Дьюи (1859—1952; американский философ-прагматик. — Примеч. ред.), подпав под влияние более прогрессивных взглядов, все еще рассуждая о прагматизме, на скорую руку врачует людские беды — без особого воодушевления, тем не менее не хочет отложить в сторону все начинания и привести Китай к гибели. И это тот самый Ху Ши, который, впав однажды в пророческое неистовство, воскликнул: «Если Китай не погибнет, значит, Бог ослеп!» Таковы праведники Китая, они не в состоянии помочь родной стране, ибо здесь человек согрешает против человека, а плохие люди грешат против хороших, против праведников. Праведникам же нужен простой ватный халат, чтобы замаскироваться. Но есть и другие праведники, их не пять, не 50, их миллионы, и никто не знает об их страданиях, никто их не прославляет. Сторонний наблюдатель по этому поводу тоже выражает сожаление: столько праведников, но у них нет лидера, который стоил хотя бы половины Ганди, несмотря на то, что китайцы, как личности, более зрелые люди, чем индийцы. Однако в политическом и национальном отношении мы всё еще младенцы, и я хочу выяснить причины этого, чтобы найти выход из ситуации.

Я развиваю это вопрос и спрашиваю: «Почему каждый из нас лично многоопытен, а в политическом и государственном отношении мы просто дети? Почему среди миллионов хороших людей нет нескольких великих лидеров, которые вывели бы страну из хаоса? Были ли эти потенциальные лидеры убиты, или заболели гриппом, или безвременно скончались? Или они состарились и одряхлели к 40 годам, или социальная почва у них под ногами оказалась слишком невосприимчивой к реформам, темпы которых из-за этого постепенно падали и в конце концов сами реформы оказались безрезультатными, а порожденные ими надежды — тщетными. Так же утратила надежды на лучшее будущее и красавица из стихотворения Бо Цзюйи, которая вышла замуж за купца. Тогда я начинаю сознавать, что, возможно, некоторым праведникам повезло, Бог подарил им раннюю смерть, а после смерти — доброе имя. Однако история, кажется, отвергает подобное толкование. История показывает и конфуцианство подтверждает, что во времена национального кризиса судьбы страны могут изменить только великие люди. Тогда я вспоминаю, что в калейдоскопе китайской истории многие великие люди стали мелкими людишками. Легко было бы в этом винить систему или ее разрушение, а не самих людей. Легко изложить доводы с помощью диалектического материализма, чтобы доказать, что все дело во влиянии милитаристов на политику. Легко будет доказать, что все милитаристы хорошие люди, которые в силу разных причин стали жертвами обстоятельств, что все это вызвано логикой их статуса, требующего увеличения налоговых сумм ради укрепления их власти. В их положении искушения слишком велики, чтобы человек, слабый от природы, устоял перед ними. Но я помню, как японцы пережили такой же этап милитаризма под триумфальным руководством великого человека, маркиза Ито Хиробуми. Но можно сказать, что Япония — маленькая страна, и во всем виноваты огромные размеры Китая. Но вот пример России: она занимает территорию в полконтинента, ее население, как и в Китае, состоит в большинстве своем из бедных неграмотных крестьян, а буржуазия так же аполитична, помещики — так же коррумпированы, как и шэньши. Но в этих закаленных людях есть еще сила, старая Россия сбросила с себя скорлупу, и появилось совершенно новое государство, полное надежд и энергии. И я говорю: «Черта с два! А что такое диалектический материализм!»