Ронда и Гейл поднимали вокруг моей готовки такую шумиху, что можно было подумать, будто они ужинают у «Максима», едят изысканные блюда, придуманные шеф-поваром, а не простой бургундской крестьянкой. Замечательно иметь столь непритязательную аудиторию, притом с этаким аппетитом.

Сама Школа Гудмана требует больших усилий, но я рада хотя бы не иметь дела с математикой и другими науками, абсолютно для меня непостижимыми. Правда, мне очень трудно дается американское произношение, сомневаюсь, что я вообще сумею его освоить. Мне кажется, театр — чудесный мир, где ты окружен интересными творческими людьми, такое облегчение по сравнению с чикагским республиканским обществом, куда мамà безуспешно пыталась меня ввести. Вдобавок, конечно, весело изображать кого-то другого, нежели ты сам.

В театре у меня новый ухажер, ирландский юноша, начинающий драматург из Детройта, по имени Сэм Коннор. Отец Сэма — один из организаторов в детройтском профсоюзе рабочих автомобилестроения. А Сэм — пламенный молодой социалист, с шапкой растрепанных курчавых волос и пронзительными голубыми глазами, которые словно сверлят тебя насквозь, выявляют все твои самые темные секреты еще прежде, чем ты откроешь рот. Сэм презирает семейство Маккормик и всех прочих разбойничьих баронов Чикаго и часто обрушивается на этих угнетателей рабочего класса с диатрибами. Но, как мне кажется, в первую очередь именно моя принадлежность к этому семейству и привлекла Сэма ко мне; ведь у тех, кто ничего не имеет, ненависть к имущему классу зачастую соседствует с завороженностью и завистью. Противоположности притягиваются.

— Неужели вы, французы, не извлекли урок из своей революции? — спрашивает меня Сэм.

— Извлекли. Научились бояться социалистов, — отвечаю я, — анархистов и революционеров, которые спят и видят отнять наши деньги и имущество и отрубить нам головы.

— О том и речь, ничему вы не научились. И как раз поэтому будет новая революция, и в этой стране тоже. Нельзя превратить рабочий класс в рабов, единственная задача которых обогащать уже богатых. И этотурок правящий класс, похоже, никогда не усвоит, а потому революции неизбежны.

У Сэма денег нет. Он настоящий художник, и о его мире я ничего не знаю. Живет он в кишащих крысами меблирашках в Бриджпорте, ирландском районе в южной части города, куда я ни ногой. На учебу в Школе Гудмана Сэм зарабатывает всякой черной работой — моет посуду и драит столы в ресторанах, делает уборку в офисах по ночам и в выходные. Он совершенно не такой, как те чикагские юнцы, с которыми знакомила меня мамà, она бы пришла в ужас, что я ним встречаюсь. Конечно, я ей не говорила и не скажу, ведь, узнай она, что я якшаюсь с социалистами, она бы заставила меня уйти из Школы.