Анна всегда путала братьев, только флотская форма Николая помогала их различать. Мать Константиниди Аглая Сергеевна, по его словам, уехала. Опознать, кто из сыновей Николай, а кто Антон, не может.
Этот Константиниди – не Антон… Это Николай. Деникинский офицер. Втянувший профессора географии Таганцева и поэта Гумилёва в свой заговор. И вышедший сухим из воды.
Знает об этом только она, Анна. И что теперь делать?
Рассказать все властям – выдать Константиниди. А если это ни в чем не виновный Антон, и его арестуют и могут расстрелять? И чем она тогда лучше Николая? Но если это Николай? Если он выжил и каким-то образом выдал смерть брата за свою и теперь под видом Антона подвел Гумилёва под расстрельную статью? И мало ли кого еще подведет. Что делать?
Она не верит в режимы. Не верит в идеи. После трех лет в Крыму она знает, что белые не лучше красных, немецкие оккупационные войска не лучше Антанты, красные не лучше их всех вместе взятых – трупы всплывают после всех.
Но что делать, если только она знает, что этот исчезнувший в самое неподходящее время человек может быть не поэт, а воюющий на другой стороне офицер?
Что делать?
Еще день и еще ночь Анна мучается сомнениями.
В воскресенье, седьмого августа, несмотря на выходной день, спешит в Дом литераторов за своей порцией каши. Через Дворцовый, никак не привыкнет называть его Республиканским, мост, мимо ДИСКа, по Невскому до Литейного, до Бассейной, то есть теперь улицы Некрасова.
По жаре, взмокла вся. И шляпок давно нет. У нее давно уже нет шляпок. А на пролетарские красные косынки она так перейти и не смогла.
Дом литераторов по духу совсем другой. Если бы не каша, не ходила бы, не слышала бы вечных жалоб бывших сотрудников дореволюционных газет и монотонных проклятий, которые насылают на всех и вся, и в первую очередь на большевиков, полупомешанные старухи, вроде грязной старухи Ватсон.
Анна входит в парадную дверь Дома литераторов, надеясь быстро миновать Марию Валентиновну, но Ватсон непреодолимым порогом теперь стоит возле входа.
– Кара ему небесная! За связь с большевиками!
Кому на сей раз кара, Анна не знает, да и знать не хочет. Ей бы скорее кашу забрать и обратно к девочкам! Но старуха не унимается:
– Кара небесная! Кара! Зать!
«За “Двенадцать”!», – мысленно повторяет про себя Анна. И, повернувшись к доске объявлений, замирает. В черной рамке среди многих других колышется на сквозняке приколотый двумя кнопками листок бумаги.
«Сегодня, 7 августа, скончался Ал. Ал. Блок».