– Меня?

– Тебя! И всех, кого видят. Смотри.

И он снова говорил мне названия, и тот, кого он называл, в то мгновенье, когда слышал своё имя, даже произнесённое совсем тихо, улыбался.

Ландыши, застенчиво потупив головки, вскинув пышные причёски, розы, колокольчики, тихо брякая. Лилии, дочки тигров, пестрели, васильки синели, нарциссы вытянулись над зеркальным прудом, в пруду плыли жёлтые и белые кувшинки, на их листьях ужи и лягухи играли в салки. Жасмин сыпал душистым снегом. Но один стоял в стороне.

– А это кто?

– Это чертополох, он любит уединение и живёт поодаль. Это все понимают и не беспокоят его понапрасну…

Благоухание всё плотнело, многоцветные ленты ароматов текли и пеленали меня всё крепче, я дышал и не мог надышаться, но тут в глаза брызнул белый-пребелый свет, это жасмин хулиганит, да?

Доброе утро!

Мама. Как я рад, что вижу тебя, – ещё немного, и я сам превратился б в цветок, глазок Анюты.

4

Я не знал, когда ко мне снова явится мой Няня, я знал только, что он придёт, когда мама произнесёт: «Баю-бай. Спи, мой милый».

И я спал, а потом видел светлое утро, но бывало, видел и Няню.

Он снова нёс меня на прогулку. Сад был огромный, ни разу мы не были там, где до этого были. Няня сказал мне, что это только малая часть. Что один сад переходит в другой, есть сады и выше и дальше, но во всех побывать невозможно, потому что Сад – безбрежен. Ему нет конца, как и здешним озёрам дна, морям – границ, ручьям – окончанья.

И я всё смотрел и смотрел. В одних местах жила тишина, в других всё было в движеньи. Цветы бросали в нас венки ароматов, в столпах света порхали бабочки, наперерез им неслись стрекозы, деревья перекидывались радугами, на них присаживались отдохнуть птицы. И опять Няня меня знакомил. Жаворонки, дрозды, овсянки, аистов целое стадо, цапля, выпь, серый гусь, рябчик, кукша, сойка, вальдшнеп, кукушка. И все они пели, но не как на земле – это опять был немного «моцарт», только так, что хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Пение топило в себе, и я таял, пока Няня снова не шептал мне на ухо: «Зяблик, щуп, пеночка, перепёлка». А вот и павлинихи с изумрудными веерами, и горлицы, и попугаи! И ещё какой-то красивый воробушек в алых перьях, с жёлтой полоской на шее, бирюзовой шляпкой – Няня не сказал, как его точно зовут.

Рядом летали другие Няни – юноши, девицы, но иногда и бабули, дедули – все в златотканых, голубых, сиреневых, мандариновых, нежно-лиловых одеждах. Кто-то был в очках и с бородой, как мой папа, кто-то длинноволосый, как мама, кто-то с арфой, кто-то с подзорной трубой, кто-то сжимал корзину свежесорванной земляники, кто-то мчался с остроконечным мечом-лучом. Потому что и свет здесь умел становиться плотным, вода летучей, облако делаться тяжелее камня, деревья испаряться розовой дымкой утра.