– Но оставлю тебе печать, вот здесь, на твоей головушке, мальчик, – снова он заговорил вдруг совершенно внятно.
Невесомо коснулся макушки, вон там, мамуля. Куда ты любишь меня целовать, там, где уже нарос новый, настоящий пушок.
– Станешь доктором, будешь лечить людей, – говорил он, касаясь. – И как лечить! – Он засмеялся, счастливый. Он мной был доволен. – Значит, и страданий станет поменьше.
– Страданий?
Но он не ответил. А я ощутил, как странный жар боли сейчас же разлился по мне, жар и боль…
– Что это? Что ты сделал со мной? Почему мне так?
– Это? – Он опять улыбнулся. – Жалость. Жалость поселилась в тебе. Вот и всё.
Тихие руки, золотые кудри, глаза синевы – голубь Света, посланец небес, присланный для меня одного, певец чистых песен, защитник меня навек. Положи мне руку, положи, мамочка, вот так, тепло, на животике пусть лежит.
Жалость переполняет меня. Заполняет сначала кроватку, потом комнату по подоконник, потом двор и вот уже целый мир.
Жалость к тебе, моей маме. Потому что ты – мама. Жалость к папе: он кричит, потому что не знает, как ещё, по-другому сделать, чтобы ты любила его сильней, – люби, только люби его, мама. И к бабушке Нине – следующей зимой она заболеет и вскоре сама будет возить коляску с младенцем в чудном саду. И к нашему котику Флоксу – потому что он тигр и любит прыгать на папин стол в белых тапочках на рыжих лапах. И всех, кого я видел и ещё дальше увижу, мне стало жаль. Нет, я не плачу, это просто ветер, он веет повсюду, поднимаясь волной с севера, с юга, и я плыву в нём как его самый любимый друг.
Наталия Курчатова
Наталия Курчатова
Шторм
Шторм
Осенние шторма, говорила мама, подходя к дрожащему окну, за которым через улицу ветер трепал круглую шапку большой липы. Мама росла на Тихом океане, и каждое проявление морского характера местности радовало её. Был шторм, говорил отец, когда они спускались в прибрежную часть парка и собирали чаячьи перья и ракушки с дорожек. Деревья всё ещё подрагивали, как те оконные стёкла, а пляж был аккуратно пропахан бороздами волн, которые чередовались с гребнями плавника. Земля и воздух хранили память о шторме, а его самого, получается, не было – ленивая серая гладь воды чуть заметно рябила; да и какой, на са мом деле, шторм в парке.
Ещё на берегу стоял небольшой белый маяк, который никогда не работал.
Детей в семье не пугали водой, может, потому ещё так хотелось поглазеть на настоящий шторм. Ничего страшного об этом явлении не думалось, в нём ощущалась только интригующая тревожность. Возглас – смотри, утонёшь! – старшая Тата в первый раз услышала от тренера в бассейне суворовского городка, названного так потому, что в квартале этом селили офицеров пехотного училища. Бассейн «нахимовского городка» – училища ВМФ был закрыт для гражданских. Впрочем, некий опыт утопания, расшифрованный только во взрослом возрасте, уже произошёл с ней в ту пору, когда она и ходила-то не слишком уверенно. Они приехали с родителями на Каспий и жили на Апшеронском полуострове в посёлке Мардакяны – «Моря-океаны», как называла его Тата и называл бы брат Вано, если бы умел в ту пору говорить. Обычно семейство купалось у маяка, где прозрачная вода, крабы и глубина начиналась почти сразу. Это дисциплинировало – родители не отпускали их от себя, даже с причала они прыгали, взявшись за руки. Ледяное после жары море принимало папу, маму, Тату и Вано, после родители подхватывали их и все вместе они выныривали на поверхность. Но в один из дней выбрались на городской пляж в Баку: уныло-плоское огромное пространство с людьми, каким же он мог ещё быть… не море, а кошмар на его тему. Родители устроились, мама возилась с братом, а маленькая голая девочка отпросилась печь песчаные пирожки. Пирожки, вот ещё! Мелкое здесь море с пологим сходом напоминало Финский залив, незнакомые взрослые и визжащие дети раздражали, к тому же жара, и Тата решила спастись в воде. Она шла всё дальше и дальше, и потихоньку вода стала доставать ей до подбородка. Тата прыгнула, чтобы море не залезло ей в нос, и тут же ушла в воду уже по брови. Непорядок, подумала она и прыгнула снова. С каждым прыжком тихая волна относила её всё дальше от берега, теперь при прыжке она едва успевала вздохнуть, а потом погружалась полностью. Она не умела бояться моря, поэтому всё прыгала и прыгала, стараясь придать тельцу такое направление, чтобы прыгнуть чуть назад. Это не получалось – иногда она оставалась на месте, но чаще чувствовала, что относит ещё и ещё. Тата прыгала и спокойно обдумывала своё положение, вариант закричать пока не рассматривался; да и не очень-то покричишь, когда времени хватает только на один вздох. Внезапно огромное волосатое существо подхватило её поперек живота, выдернуло из стихии и понесло на берег. Толстый азербайджанец, за которым тянулся выводок послушных отпрысков, вынес на берег белую девочку, поставил на песок, шлёпнул, будто приняв роды у моря, и невозмутимо прошествовал дальше. Чудесное это спасение Тата восприняла как настоящий конфуз, даже рассердилась на дерзкого азиата, прервавшего её танец с волнами, и лишь много позже узнала, что именно так обычно и тонут дети.