В этот вечер посвятить записям значительное время Мурали не удалось — кусались комары, и ему приходилось то и дело прихлопывать их. Он зажег, чтобы отпугнуть комаров, спиральку. И все равно не писалось. Наконец он понял, что вовсе не комары отвлекают его.

То, как она отвернула лицо. Он должен что-нибудь сделать для нее.

Как ее зовут? Ах да, Сулочана.

Он начал рыться в наваленных вокруг кровати бумагах и рылся, пока не нашел старые рассказы, написанные им многие годы назад. Мурали сдул с их страниц пыль и приступил к чтению.

На стене дома висела теперь фотография усопшего — рядом с изображениями не сумевших спасти его богов. А вот толстопузый гуру, на которого, по-видимому, и свалили всю вину, из этой компании был изгнан.

Мурали постоял у двери, ожидая чего-то, потом медленно постучал.

— Они в поле работают, — крикнул ему сосед со сломанными зубами.

Коровы и бык на дворе тоже отсутствовали — их, вне всяких сомнений, продали, чтобы добыть хоть немного денег. Пугающая мысль. Девушка с такой благородной внешностью работает в поле, как простая поденщица?

«Я пришел как раз вовремя», — подумал он.

— Сбегайте к ним и приведите сюда! — крикнул он соседу. — Немедленно!

Заставив вдову сесть на раскладушку, Мурали объяснил, что у правительства штата имеется программа выплаты компенсаций вдовам крестьян, которые, не выдержав тягот жизни, накладывают на себя руки. То была одна из тех благонамеренных программ улучшения жизни на селе, которые никому никакой пользы не приносили, — просто потому, что крестьяне о них ничего узнать не могли, если только к ним не приходил горожанин вроде Мурали и не объяснял что и как.

За последние дни вдова похудела еще сильнее, загорела; она сидела на раскладушке, то и дело вытирая руки о сари на своей спине — стыдилась покрывавшей их грязи.

Сулочана принесла чай. Поразительно, подумал Мурали, эта девушка, весь день проработавшая в поле, тем не менее нашла время, чтобы заварить для него чай.

Принимая чашку, он коснулся пальцев девушки, быстро окинул взглядом ее лицо. Целый день тяжелого труда, а она все равно осталась прекрасной — даже стала еще прекраснее, чем прежде. Сколько изящества в ее простом, не накрашенном лице. Никакой косметики, губной помады, накладных ресниц, которые так часто видишь теперь в городах.

«Сколько ей лет?» — погадал он.

— Сэр… — старуха уложила ладонь на ладонь, — а нам правда денег дадут?

— Если вы распишетесь вот здесь, — ответил он. — И здесь. И здесь.

Старуха держала в пальцах ручку и глупо улыбалась.

— Она не умеет писать, — сказала Сулочана.