А Мурали спросил у полицейских:

— Почему же вы и меня не арестовываете?

Дни, проведенные им в тюрьме, были для него счастливыми днями. В утренние часы Мурали стирал одежду Тхиммы и развешивал ее для просушки. Он надеялся, что тюремное заключение позволит ему все обдумать, найти правильную литературную форму, однако времени для творчества у него не оставалось. По вечерам он писал под диктовку Тхиммы, трактовавшего великие вопросы марксизма. Ересь Бернштейна. Проблема Троцкого. Оправдание Кронштадта.

Слово в слово записав соображения Тхиммы, Мурали накрывал его одеялом — накрывал с лицом, оставляя ступни открытыми для проветривания.

По утрам он брил Тхимму, а тот метал в зеркальце громы и молнии, обличая Хрущева, осквернившего наследие товарища Сталина.

Да, то было счастливейшее время его жизни. А потом он вышел из тюрьмы.

Мурали вздохнул и поднялся с раскладушки. Он прохаживался по своему темному дому, вглядываясь в нагромождения книг, в рассыпавшиеся от ветхости издания Горького и Тургенева, снова и снова спрашивая себя: «Что я могу предъявить в объяснение моей жизни? Только этот ни на что не годный дом…»

И перед ним снова вставало лицо девушки, наполняя все его тело надеждой и радостью.

Он поднял с пола пачку рукописей и еще раз перечитал свои старые рассказы. А затем начал править их красной ручкой, изменяя характеристики персонажей, обостряя их побудительные мотивы, их порывы.

Мысль эта пришла в голову Мурали в одно из утр, по дороге к Деревне Соляного Рынка. «Они избегают меня. И мать, и дочь».

Но затем он подумал: «Нет, не Сулочана. Холодностью ко мне прониклась только старуха».

Вот уже два месяца он под разного рода надуманными предлогами приезжал автобусом в Деревню Соляного Рынка — только затем, чтобы снова увидеть лицо Сулочаны, снова коснуться ее пальцев, когда она подаст ему чашку обжигающе горячего чая.

Он старался навести старуху на мысль о том, что им следует пожениться, — делал намек за намеком, надеясь, что они должны внедрить эту идею в ее сознание. Во всяком случае, он на это рассчитывал. А уж после этого он, из одной лишь социальной ответственности, согласился бы, несмотря на его преклонные годы, взять девушку в жены.

Однако до старухи так ничего и не дошло.

— Ваша дочь — превосходная хозяйка, — как-то сказал он ей, полагая, что это намек вполне достаточный.

Но когда он приехал на следующий день, дверь дома ему открыла незнакомая юная девушка. Вдова поднялась в своей жизни ступенькой выше — наняла служанку.

— Мадам дома? — спросил он.

Служанка кивнула.

— Вы не могли бы позвать ее?