«Привет! Я — Марджи, джеймсианка. Знаете ли Вы, кто это такие?»

Ну и дальше в таком же роде — насчет того, что они составят весьма обширную организацию (вроде тех религиозных идиотов, которые разносят по домам благочестивые брошюрки об Иисусе Христе). Гарпа едва не затошнило при мысли, что джеймсианки добрались теперь даже до таких вот молоденьких девчонок; ведь эта девчушка еще слишком молода, чтобы как следует понимать, пригодятся ли ей в жизни язык и способность говорить или нет. Он покачал головой и отмахнулся от протянутого конверта.

— Да, да, я все это давно знаю, — сказал Гарп. — Ну и что?

Бедная Марджи Толуорт была совершенно не готова к подобной реакции. Она-то явилась точно ангел возмездия — желая выполнить ужасный долг, сбросить с плеч невыносимую ношу и передать невинному человеку дурную весть, которую ему так или иначе необходимо узнать. А он, оказывается, все знает! И ничуть не тревожится!

Марджи обеими руками стиснула конверт и крепко прижала его к своей красивой трепетной груди, так что надушенная бумага запахла еще сильнее, будто Марджи выдавила запах дешевых духов из письма, — или из собственной груди? — и волна этого «сладостного аромата» донеслась до Гарпа, который пристально смотрел на нее.

— Ну и что? — повторил Гарп. — Неужели вы думаете, что я стану уважать человека, который сам себе отрезал язык?

Марджи с трудом прохрипела:

— Что?.. — Теперь она испугалась. Так вот почему, думала она, этот бедолага весь день слоняется по дому, без работы: он же просто сумасшедший!

Гарп отчетливо расслышал произнесенное ею слово; это было не сдавленное «А-а-а!» и даже не еле слышное «А-а-а…» — это безусловно было слово, произнесенное отнюдь не отрезанным языком. Это было целое слово.

— Как вы сказали? — спросил он.

— Что? — повторила она более внятно.

Гарп уставился на конверт, который Марджи прижимала к груди.

— Так вы можете говорить! — спросил он.

— Конечно, — с трудом выговорила она.

— И что же это такое? — спросил он, указывая на письмо.