Однако справедливости ради, писала Эллен Джеймс, нужно отметить, что лучшие из джеймсианок действительно хотели вынести на общественный суд ужасы, которые постоянно грозили и грозят женщинам и девушкам. Для многих из них отсечение собственного языка было «отнюдь не политическим» жестом, но острым, личностным проявлением собственного достоинства.

Некоторых из джеймсианок тоже когда-то изнасиловали, и они как бы хотели сказать миру мужчин, что теперь чувствуют себя так, словно их лишили не только невинности, но и языка. Словно им раз и навсегда заткнули рот.

Что среди джеймсианок действительно хватало сбрендивших, никто и отрицать бы не стал. Даже они сами. В общем, вывод о том, что джеймсианки представляют собой весьма опасную в политическом отношении группу феминисток-экстремисток, которые зачастую сознательно умаляют заслуги других вполне серьезно настроенных женщин, борющихся за свои права, был вполне справедлив. Однако нападки на них со стороны Эллен Джеймс, совершенно не учитывавшей судеб отдельных представительниц этого движения, представлялись столь же опрометчивыми, как и нападки на саму Эллен Джеймс со стороны всей этой группировки в целом, члены которой даже не пытались понять, что одиннадцатилетней девочке, пережившей такой ужас, возможно, хотелось бы залечивать свои тяжкие раны в уединении, а не на виду у всей страны.

Буквально все в Америке знали, как Эллен Джеймс лишилась языка, за исключением разве что представителей самого юного поколения, которые нередко путали Эллен Джеймс с джеймсианками. Но именно от этого Эллен и страдала больше всего: ее словно подозревали в том, что она сама себе отрезала язык!

— Да, такую ярость и страсть просто необходимо было выплеснуть, — сказала Хелен Гарпу, прочитав эссе Эллен Джеймс. — Уверена, что, когда она наконец все это высказала, ей невероятно полегчало. Я ей так и сказала.

— А я ей сказал, что это эссе стоит опубликовать! — сказал Гарп.

— Нет, — возразила Хелен. — Я в этом не уверена! Что хорошего выйдет из такой публикации?

— Что хорошего? — переспросил Гарп. — Но ведь это же чистая правда, Хелен! И для девочки это будет очень хорошо.

— И для тебя! — спросила Хелен, намекая, что Гарпу всегда хотелось унизить джеймсианок публично.

— О'кей, — сказал он, — о'кей, о'кей… Но она права, черт побери! И эти тупицы должны наконец услышать всю правду из первоисточника!

— Но зачем? — спросила Хелен. — И кому от этого будет хорошо?

— Хорошо, хорошо… — пробормотал Гарп, хотя в глубине души уже давно понял, что Хелен права. И на следующий день велел Эллен Джеймс пока что поставить эссе на полку. И целую неделю Эллен не разговаривала ни с Гарпом, ни с Хелен.