Однако переводы английских романов Д. Дефо, С. Ричардсона, Г. Филдинга и др. во Франции печатались. В Англии революционные процессы резкого и крупномасштабного социокультурного изменения развернулись раньше (потому образцы романа нового типа были выработаны для Европы именно английскими писателями[409]). Они задали «чужой» и, в этом качестве, авторитетный для французских литераторов-маргиналов – мелкой, служилой, «новой» аристократии – образец романной поэтики. Для английского novel (франц. nouvelle), в противоположность вымышленному многотомному, нанизывающему бесконечные эпизоды-приключения romance М. де Скюдери и другим, был характерен меньший объем, конденсированность биографического сюжета, современная и узнаваемая обстановка действия. Здесь обсуждались социальные проблемы, выдвигался новый тип героя, сниженного до «обычного человека» и уже не носящего однозначной социальной маркировки «плута» из пикарескного романа ренессансной и барочной эпохи, – героя, который действует по собственному разумению и в собственных интересах, опосредуя различные социальные позиции и поведенческие нормы. Авторами novel были найдены для будущей литературы такие модусы повествования, как «психологизм», «чувствительность», «трогательность», вообще «переживательность» и др.

В дальнейшем узаконение романного жанра в системе литературы, помимо поиска «благородных предшественников» в прошлом – восточной сказке, античной эпике, средневековых рыцарских повествованиях, – идет прежде всего по двум направлениям.

С одной стороны, вырабатываются собственные эстетические правила, обосновываются разновидности «реалистической» условности. Здесь оттачиваются формы рефлексивности, игровой драматизации и воображаемого отождествления в границах фикционального письменного повествования – техники диалога и полилога, прямой, несобственно прямой и косвенной речи, дневника, записок, переписки и др. Рафинируются различные способы создания эффектов документальности и синхронности описания и чтения, иллюзии правдоподобия и сиюминутности происходящего, вовлекающей читателя в действие, заставляющей его выйти из своих привычных временно-пространственных горизонтов, отказаться от наивной установки на единственную реальность, «забыться», вместе с тем играя различными регистрами этого «самозабвения» и «возвращения в себя» (что и составляет «занимательность» повествования).

С другой стороны, доказывается и подчеркивается нравственная полезность романов и их чтения для «достойной публики». В поисках самоопределения тогдашние авторы романов и теоретики романного жанра – так же как на более поздних, переломных для литературы фазах натуралисты в девятнадцатом столетии и реформаторы романного жанра в двадцатом – обращаются ко все более авторитетным для Нового времени достижениям естественных и точных наук, философии, истории. Из их опыта и с опорой на их толкование заимствуются понятия и принципы «реализма», «конвенции», «фикции».