В этом смысле литература – это, конечно, совокупность не только приемов, но и тех нормативных или конвенциональных представлений о литературном качестве или условностях, которые можно назвать «литературностью» и ее типами. Другими словами, аналитическая история литературы может быть только тогда, когда «литературные произведения» не только перестанут рассматриваться с точки зрения рациональности своего содержания, но и станут предметом анализа с точки зрения литературной формальной рациональности, если воспользоваться различением типов рациональности Макса Вебера. Формальная рациональность в искусстве (для любой области искусства или образно-экспрессивной деятельности) – это совокупность тех средств, которыми задается или определяется фикциональный модус значений «литературного» содержания (героя, авторской точки зрения, детали, организации времени, причинности, мотивации действия и проч., и проч.). Формально-рациональными являются не только правила и нормы конституции, создания, компиляции литературных текстов, но и нормы или правила их понимания. Согласно аксиоме Дж. Вико, мы можем понять только то, что сами в состоянии воспроизвести: воспроизведение и есть условие акта понимания другого. Следовательно, только точка зрения формальной рациональности является условием аналитического рассмотрения литературы как системы взаимодействия действующих лиц с разными смысловыми ресурсами и мотивами действия, согласующих свои намерения и тем самым обеспечивающих стабильное воспроизводство этих взаимодействий в отношении или по поводу литературы.

Иными словами, с нашей точки зрения, осмысленная, т. е. теоретическая и методически отрефлексированная, история литературы сегодня возможна в двух типологических вариантах:

1. История института литературы, т. е. а) история основных социальных ролей его составляющих, их институциональных ресурсов и групповых форм, т. е. как частные истории разных типов писателя, критика, литературоведа, цензора, читателя, преподавателей литературы; б) история взаимоотношений этого института с другими социальными институтами – религией, семьей, школой, властью, рынком, цензурой и т. п.; в) история публики (литературного успеха или непризнания соответственно ролей писателя-гения, дилетанта, графомана, профессионального умелого беллетриста, поставщика массового чтива и проч.).

2. История «литературности», т. е. описание смены или динамики механизмов смыслообразования, тех средств, которыми задаются модусы фикциональности, при этом не всяких систем условности, а лишь таких, которые признаются институциональными или групповыми конвенциями и нормами (соответствующими лицами, ролевыми агентами) в качестве «литературных» (т. е. имеющих отношение к поэтике, технике репрезентации значений социального или культурного). Динамика семантических систем и их реконфигураций может прослеживаться и на микро-, и на макроуровне взаимодействия рефлексирующих акторов – с коллективными литературными представлениями и нормами, конвенциями, канонами, формульными схемами или поэтиками повествования либо же с внелитературными представлениями и с конвенциональными структурами других институциональных сфер, что в последние годы становится все более важным и значимым и на чем, собственно, паразитирует постмодернизм, снимая вопросы об институциональных держателях норм функциональности или групповых пределах значимости, спецификах литературности («дискурсов»).