Мать, увидев эти сапоги, жалобно и в ту же пору озабоченно всплеснула руками:

— Коля, зачем ты взял себе сапоги, как у Гулливера? Потеряешь где-нибудь по дороге, в грязи…

— Не потеряю. Зимой портянку дополнительную намотаю — тепло будет. А сейчас ничего. По окопам так пока побегаю, это не страшно.

Мать обняла его, всхлипнула едва слышно.

— Где Вольтик? — спросил отец.

— Помчался на Бадаевские склады, которые разбомбили немцы. За сладкой землей.

— Какой землей? — не понял отец. — Сладкой? Это что, новый вид еды?

Да, это был новый вид продуктов, преподнесенный гитлеровцами нынешним питерцам, — та самая сладость, с которой можно было пить чай. Восьмого сентября сорок первого года немцы разбомбили Бадаевские продуктовые склады, стараясь оставить огромный город без продовольствия, сделали это специально; грядущий голод в Ленинграде был частью их дьявольского военного плана. Единственное, чего много было ныне на магазинных полках — порошковой горчицы. Пачки, склеенные из темной, с нездоровым желтоватым оттенком бумаги, пухлые, заполонили полки даже в товарных торгах, в универмагах, в районных "галантереях", — всюду пачки, пачки, пачки… Ну словно бы в советском обществе ничего, кроме этого обжигающе горького порошка, не производилось.

Жена объяснила старшему Суслову, что на Бадаевских складах был огромный запас сахара, — откладывали, наверное, на несколько лет, — бомбы падали прямо на сладкие горы, жгли сахар, плавили его, обращая в тягучую коричневую массу, которая смешивалась с землей и тут же застывала, обретая хрупкость стекла.

За этой грязной сладкой массой питерцы теперь и ездили на развалины Бадаевских складов.

— Ах, Вольтик, Вольтик… — прошептал отец, тряхнул головой горестно — неужели не удастся его увидеть?

Не удалось. Вольт вернулся через два с половиной часа, усталый, с запотевшими от напряжения очками, по обыкновению говорливый, как городской воробей, с полным рюкзаком сладкой земли.

Сбросив в прихожей рюкзак на пол, Вольт выкрикнул:

— Ма-ам!

— Здесь я, — устало, хрипловатым голосом отозвалась мать, она как опустилась после ухода отца на расшатанную скрипучую табуретку на кухне, так и продолжала на ней сидеть, — сил не было, — у плиты.

Почувствовав в ее голосе что-то неладное, — одышку и странную просевшесть, опускавшуюся до шепота, Вольт метнулся на кухню, опустился на другую табуретку, такую же, как и первая "сидушка", скрипучую и старую, тронул мать за плечо:

— Мам, чего ты?

Та вытерла уголком фартука глаза и проговорила с сырым вздохом:

— Отец приезжал с фронта. Ждал тебя, только вот… Не дождался.