На Грегора донесли такие же как он авторы огненных статей, друзья и соратники «по борьбе с ненавистным режимом», и, как это часто бывает, по совместительству – сексоты.

Он был арестован и доставлен в военный суд. Следствие длилось несколько часов, а сам суд – всего сорок пять минут. Двадцать минут помощник прокурора зачитывал присутствующим на суде «кивалам» цитаты из текстов обвиняемого. Затем выступил прокурор. Он был краток, упомянул «призывы к насильственному свержению» и «распространение», и приравнял высказывания господина Грегора Цейтлина к террористической деятельности. Потребовал сурового наказания. Адвоката Грегору не полагалось. Зачем, когда и так все понятно.

Сам обвиняемый на суде не присутствовал, сидел в маленькой вонючей камере на откидной койке и тосковал. Только там Грегору стало ясно, что он собственно делал последние годы, как самоупоённо копал себе могилу.

Какой же я идиот,  – говорил он сам себе снова и снова.  – Вместо того, чтобы спокойно подготовиться к отъезду и свалить… Хоть в Канаду. Нашел бы там работу в лесу. А теперь… придется есть дерьмо ложкой… и непонятно, выживу ли. Какой идиот!

Судьи единогласно и единодушно «закатали» обвиняемого «в глину». Двенадцать лет и пять месяцев. Лишение прав… Тюрьма для особо опасных.

Грегор отсидел свой срок от звонка до звонка.

Испытал на себе все прелести тюремного быта. В общей камере страдал от удушья и геморроя… Там его били, унижали и грабили рецидивисты.

Тюремные власти наказывали его за любую мелочь… невежливо поздоровался с офицером… не так заправил койку… не ту одежду надел. Поэтому половину срока Грегор просидел в карцере. Потерял треть зубов. Три или четыре раза тяжело болел, но выздоравливал. Несколько раз его пытались насиловать урки в тюремной бане, но что-то останавливало их в последний момент. Может быть, яростный взгляд его бесцветных глаз под тяжелыми лиловыми веками, кособокая фигура, ранняя лысина, неприятный каркающий голос, запах изо рта… Или прыщи на ягодицах.

Вчера вечером Грегор покинул здание тюрьмы. Сегодня был доставлен под конвоем к месту дотюремной прописки. Старенький микроавтобус вез его чуть ли не сутки по скверным дорогам (закон запрещал – в целях безопасности – перевозить освобожденных авиа – или железнодорожным транспортом). Пить и есть ему не давали. Три раза разрешили помочиться в травку под наблюдением конвоиров. Для разнообразия отвесили ему пару оплеух, от которых у Грегора сейчас же заболела голова.

Дверь открыла его постаревшая и сильно располневшая за время его отсутствия мать. За ней маячил ее брат Лео, дядя Грегора, здоровенный мужчина в несвежем фраке. По профессии – парикмахер. С мертвенно бледным лицом, розовыми руками и мерзкой привычкой чмокать губами.