— Выходит, что вы готовы усомниться в Священном писании, — сказал Жебюрон, — лишь бы не поступиться своими предубеждениями.
— Упаси боже, чтобы мы стали еще сомневаться в Священном писании, — сказала Уазиль. — Но мы не очень-то верим всей вашей лжи. Нет ни одной женщины, которая не знала бы обстоятельно, как она должна поступать; никогда не сомневаться в слове божьем — точно так же, как не принимать на веру слова мужчин.
— А по-моему, — сказал Симонто, — на свете больше мужчин, обманутых женщинами, чем женщин, которых обманули мужчины. Женщины любят нас недостаточно и поэтому нам не верят, мы же любим их такой огромной любовью и до того готовы верить всем их выдумкам, что бываем обмануты ими гораздо раньше, чем заподозрим этот обман.
— Можно подумать, что вам пожаловался какой-нибудь дурак, которого обманула сумасбродка, — сказала Парламанта, — тому, что вы говорите, поверить совершенно невозможно, и надо, чтобы вы подтвердили ваши слова примером. Поэтому, если вы знаете такой случай, я передам вам слово, чтобы вы его рассказали. Я вовсе не хочу сказать, что слова ваши заставят нас вам поверить, но, во всяком случае, когда вы станете открыто клеветать на женщин, мы не будем огорчаться, ибо будем уже знать, с кем имеем дело.
— Ну что же, если хотите, я расскажу вам эту историю, — сказал Дагусен.
Новелла пятьдесят восьмая
Новелла пятьдесят восьмая
Некий дворянин, слишком легко поверивший женщине, которой он перед этим нанес обиду, покинув ее ради других — причем именно тогда, когда она больше всего его любила, — был обманут ею и высмеян всем двором.
При дворе Франциска Первого находилась одна весьма достойная и умная дама. Благонравием своим, обходительностью и приятностью она подкупала сердца многих кавалеров и так хорошо умела занять их, ни в чем не поступаясь честью, так поражала их остроумием своих речей, что они не находили, что отвечать ей: тех, кто был больше всего уверен в себе, она заставляла отчаиваться, а в отчаявшихся вселяла надежду. И так она насмехалась едва ли не над всеми своими кавалерами, а между тем сама очень полюбила одного из них и величала его кузеном — именем, которое могло значить в ее устах и нечто другое. А так как в мире нет ничего устойчивого, дружба их нередко омрачалась ссорой, после чего, однако, снова возобновлялась и становилась еще крепче, чем раньше, и весь двор не мог этого не замечать.