Натаниэль очень тихо проговорил:

– Мне так вообще не казалось.

– Он назвал это отделением, Нейт. Поправился, да, но слушай – мы таких мало видели, что ли?

Он долго молчал.

– Я обещал себе, что не буду выстраивать баррикады, – наконец сказал он и снова замолчал. – Ты так говоришь, как будто Норрис – торговец оружием.

– А что, нет, что ли?

– Он защищает их в суде. Это не одно и то же.

– Ой, да ладно, Нейти.

Он пожал плечами. Мы не смотрели друг на друга, но я слышал, как одеяло поднимается и опускается на его груди.

– И потом, – продолжал наседать я, – ты ни разу не сказал мне, что они не белые.

Он посмотрел на меня:

– Сказал.

– Нет, не сказал.

– Да как же не сказал. Ты просто меня не слушал. Как обычно. И вообще, почему это вдруг важно?

– Ну хватит, Нейти. Ты прекрасно понимаешь почему.

Он хмыкнул. На это мало что можно было возразить. Он снова помолчал и потом наконец сказал:

– Я понимаю, что это звучит странно. Но они мне нравятся. А мне одиноко. Я могу говорить с ними о родине.

Ты можешь говорить о родине со мной, должен был сказать я. Но не сказал. Потому что я знаю и он знает, что это я вывез нас с родины и что это из-за меня он бросил работу и жизнь, все, чем гордился. А теперь он сам себя не узнает и сам себе противен, но делает все возможное, чтобы не обвинять в этом меня, и чуть ли не отрицает, чем и кем он был. Я это знаю, и он тоже.

Поэтому я ничего не сказал, и когда у меня сформулировался ответ, Натаниэль уже спал или притворялся, что спит, и оказалось, что я снова ничем не могу его поддержать.

Такова, осознал я, и будет наша жизнь. Он станет дрейфовать все ближе и ближе к Обри и Норрису, а я должен буду поддерживать его в этом, потому что иначе злость на меня станет такой всеохватной и неподъемной, что он не сможет ее скрывать. А потом они бросят меня, и он, и малыш, и семьи у меня больше не будет.