После Нового года наступал День памяти, который всегда приходился на пятницу. Правительство учредило его в 71 году. В этот день все предприятия и институты прекращали работу, и люди должны были провести его в тишине, думая о жертвах пандемий – не только 70-го, но и любых других. Лозунг у Дня памяти был такой: “Не все умершие невиновны, но все умершие прощены”.

Пары обычно проводили День памяти вместе, но мы с мужем нет. Он ходил в Центр, где за государственный счет устраивали концерт оркестровой музыки и читали лекции о том, как справиться со скорбью, а я гуляла по Площади. Но теперь я гадала, не ходит ли он на самом деле на Бетюн-стрит.

Впрочем, в основном я думала о дедушке – он умер не от болезни, но все равно умер. Дни памяти мы с ним всегда проводили вместе, и он показывал мне фотографии моего отца, который умер в 66-м, когда мне было два года. Он тоже умер не от болезни, но об этом я узнала позже. Тогда же не стало и второго моего деда – они умерли в одно и то же время, в одном и том же месте. Именно этот, второй дед был моим кровным родственником, хотя я не могла сказать, что скучаю по нему, потому что совсем его не помнила. Но дедушка всегда говорил, что он очень любил меня, и мне нравилось это слышать, хоть я его и не знала.

Об отце я тоже почти ничего не помню, потому что вообще помню очень мало о своей жизни до болезни. Иногда у меня возникает ощущение, что я была совершенно другим человеком – тем, кто без труда понимает окружающих, кто догадывается, что они на самом деле хотят сказать, даже если вслух они говорят что-то совсем другое. Однажды я спросила дедушку, нравилась ли я ему больше до того, как заболела, и он на мгновение отвернулся, а потом обнял меня и прижал к себе, хотя знал, что я этого не люблю. “Нет, – сказал дедушка странным, сдавленным голосом, – я всегда любил тебя так же, как в день твоего рождения. Я никогда не хотел, чтобы мой котенок был другим”. Это было приятно слышать, и мне сразу стало хорошо, как тогда, когда на улице бывало достаточно прохладно, чтобы ходить в одежде с длинными рукавами, и я могла идти долго-долго, не опасаясь перегрева.

Но еще я подозревала, что в прошлом была совсем другой, из-за своего самого яркого воспоминания об отце – о том, как он смеется и кружится на месте, держа за руки маленькую девочку, кружится так быстро, что ее ноги отрываются от земли и летят по воздуху. Девочка одета в светло-розовое платье, ее волосы завязаны в черный хвост, развевающийся за спиной, и она тоже смеется. Эта картинка – одна из немногих вещей, которые я помню со времен своей болезни, и когда мне стало лучше, я спросила дедушку, кто эта девочка, и на лице у него появилось странное выражение. “Это ты, котенок, – сказал он. – Ты и твой отец. Вы так играли, пока у вас обоих не начинала кружиться голова”. В тот момент я решила, что такого не может быть, потому что я была лысая и не могла себе представить, что у меня было столько волос. Но потом, став старше, я подумала: а вдруг это действительно была я, но с длинными волосами? Что еще у меня было такого, о чем я больше не помню? Я думала о маленькой девочке, которая смеялась во весь рот, о ее отце, который смеялся вместе с ней. Я никогда не могла никого рассмешить, даже дедушку, и меня никто рассмешить не мог. Но, оказывается, давным-давно у меня это получалось. Это было, как если бы я услышала, что давным-давно умела летать.