Держи крепко, что тебе оставляю, прекрасный мой Неаполь! Кто знает, увидимся ли снова? Увижу ли кирпичи твои — пирожки обсыпные, стены твои — печенья миндальные, мостовые твои — леденцы сладкие, стропила твои — тростинки сахарные, двери и окна твои — торты сливочные? Горе мне: ухожу от тебя, Пеннино прекрасный, — иду как вслед гроба ужасного; оставляю тебя, площадь Широкая, — и духу тесно в груди моей; разлучаюсь с вами, Рощи Вязовые, — и вся жизнь моя в куски разбивается; ты прощай, улица Копейщиков, — душу мне пронзило копье каталонское; прости меня, Форчелла милая, — сердце мое, будто из клетки, наружу просится. Где найти мне другое Пуорто — пристань родную, что всего света милее? Где найду те сады Шелковичные, где Любовь мне пряла нити свои шелковые? Где еще найду Пертусо, прибежище всякого люда мастеровитого? Разве найдется другая Лоджа, где живет изобилие безмерное, где живут вкусы утонченные? Ох, коль покину я тебя, мой Лавинаро, потечет из глаз моих река многослезная! Если оставлю тебя, мой Меркато, в душе печаль клеймом останется! Если уйду от тебя, Кьяйя моя дивная, словно гору потащу каменную! Прощайте, морковка со свеклою, прощайте, капустка с тунцом жареным, прощайте, икра и молоки, прощайте, рагу и паштеты; прощай, цвет городов, прощай, краса Италии, прощай, Европы яичко расписное, прощай, всего мира зеркальце ясное, прощай, Неаполь прекрасный, лучше, чем ты, во вселенной нет и не будет; прощай навеки, город милый, где доблесть границы утвердила и красота пределы поставила! Ухожу и навсегда теперь останусь вдовцом без твоей пиньята маритата![3] Ухожу из дома родного, любимого, и вас, забавы мои юные, позади оставляю! («Купец и его сыновья»).

Держи крепко, что тебе оставляю, прекрасный мой Неаполь! Кто знает, увидимся ли снова? Увижу ли кирпичи твои — пирожки обсыпные, стены твои — печенья миндальные, мостовые твои — леденцы сладкие, стропила твои — тростинки сахарные, двери и окна твои — торты сливочные? Горе мне: ухожу от тебя, Пеннино прекрасный, — иду как вслед гроба ужасного; оставляю тебя, площадь Широкая, — и духу тесно в груди моей; разлучаюсь с вами, Рощи Вязовые, — и вся жизнь моя в куски разбивается; ты прощай, улица Копейщиков, — душу мне пронзило копье каталонское; прости меня, Форчелла милая, — сердце мое, будто из клетки, наружу просится. Где найти мне другое Пуорто — пристань родную, что всего света милее? Где найду те сады Шелковичные, где Любовь мне пряла нити свои шелковые? Где еще найду Пертусо, прибежище всякого люда мастеровитого? Разве найдется другая Лоджа, где живет изобилие безмерное, где живут вкусы утонченные? Ох, коль покину я тебя, мой Лавинаро, потечет из глаз моих река многослезная! Если оставлю тебя, мой Меркато, в душе печаль клеймом останется! Если уйду от тебя, Кьяйя моя дивная, словно гору потащу каменную! Прощайте, морковка со свеклою, прощайте, капустка с тунцом жареным, прощайте, икра и молоки, прощайте, рагу и паштеты; прощай, цвет городов, прощай, краса Италии, прощай, Европы яичко расписное, прощай, всего мира зеркальце ясное, прощай, Неаполь прекрасный, лучше, чем ты, во вселенной нет и не будет; прощай навеки, город милый, где доблесть границы утвердила и красота пределы поставила! Ухожу и навсегда теперь останусь вдовцом без твоей пиньята маритата![3] Ухожу из дома родного, любимого, и вас, забавы мои юные, позади оставляю! («Купец и его сыновья»).