Здесь-то на помощь автору явился другой, уже представленный на этих страницах, персонаж — предприимчивая придворная дама графиня Лидия Ивановна. Хотя в предшествующих частях книги эта героиня возникает лишь эпизодически, заключенная в ней аллюзия к религиозно-патриотическому женскому кружку высшего света устойчива начиная с первого же из таких эпизодов (108/1:32), а корнями уходит в самые ранние пласты авантекста, о чем говорилось выше в главах 1 и 2. К декабрю 1876 года, когда последняя треть Части 5 наконец отправляется в типографию, функция персонажа в сюжете была расширена. Из россыпи деталей дотошный читатель АК вспомнит, что к концу романа Лидия Ивановна стоит особенно высоко в негласной иерархии околоправительственных сил: влияние ее простирается за пределы области великосветской благотворительности. «Молодой адъютант, приятель Вронского» информирует ее о планах Вронского и Анны в Петербурге, надеясь через нее «получить концессию» — несомненно, на долю прибылей в акционерной компании (432/5:23). Спустя год по календарю романа Облонский, нацелившийся на выгодную синекуру, также собирается задействовать влияние графини (613–614/7:21). В следующей затем сцене с ясновидящим Landau — к ней мы еще вернемся — графиня предстает администратором более востребованным и включенным в режим непрерывной коммуникации, чем находящийся тут же Каренин: лакей то и дело доставляет в гостиную деловые записки, на которые получательница привычно дает молниеносный ответ, почти не прерывая беседы о возвышенных материях («Завтра у великой княгини, скажите. — Для верующего нет греха, — продолжала она разговор» [615/7:21]). В одном из черновиков ту же смысловую нагрузку несет занятная деталь — записки графини развозит «красный лакей <…> галопом на разбитой лошади»[909]. Учитывая, что определение относится к цвету ливреи, это еще одно подтверждение того, что героиня представляется автору не просто влиятельной, но состоящей в высоком придворном звании дамой (красные ливреи полагались дворцовым лакеям[910]; лошадь же потеряла придворный глянец, должно быть, на службе доставки этих самых записок). И действительно, чтобы стать вскоре одной из застрельщиц панславистского движения, рекомендующей молодых людей в добровольцы в Сербию (648/8:2) вопреки официальному нерасположению большого двора к этому движению, надо было располагать разветвленными связями в высших сферах и широкой сетью знакомств.

Полнее же всего новая мера авторитета, которым располагает Лидия Ивановна в делах как политических, так и духовных, проявляется в отношении Каренина. Графиня не только защищает его от злорадных насмешек царедворцев (433–437/5:24), но и совершает подобие обращения — оживляет религиозную веру Каренина, заодно вселяя в него убеждение в богоугодности и душеспасительности его ставшего никому не нужным служебного рвения (428–430/5:22). Генезис этой последней сцены заслуживает подробного рассмотрения.