Однако, в отличие от много позднейших редакций и ОТ, это женское участие почти не затрагивает Каренина. Он ясно осознает, что в налаженном его сестрой порядке воспитания сына нет «той живой атмосферы, которая была при матери»[897]. К слову, в этой редакции еще нет щемящей сцены встречи Анны с сыном в его день рождения, но Саша (будущий Сережа), тоскующий по маме и видевший ее во сне, находит нежность к себе и в отце; отец же бессильно сокрушается о невозможности нарушить табу в разговоре с сыном: «„Вот и скрывай от него“, — подумал Алексей Александрович. Но сказать, что она прислала подарки, вызвало бы вопросы, на которые нельзя отвечать, и Алексей Александрович поцеловал сына, сказал, что подарки ждут его, тетя подарит»[898]. Более того, Каренин даже избегает утешений в страдании, которые могли бы дать религия или церковь как институт: «Ему приходило, как русскому человеку, два выхода, которые оба одинаково соблазняли его — монашество и пьянство, но сын останавливал его, а он, боясь искушений, перестал читать духовные книги и не пил уже ни капли вина»[899]. (Сколько-нибудь действенное утешение он отыскивает лишь в своих служебных занятиях[900].) Обреченность на страдание становится самодовлеющей чертой персонажа.

В 1876 году, когда поступательный, часть за частью, ход работы над романом вновь привел автора к этому материалу, версия с таким Карениным была явным анахронизмом в генезисе романа с точки зрения и сюжета, и фабулы: в журнальной редакции (как и в ОТ) данный момент действия отстоял от развязки и финала гораздо дальше, чем в редакции 1873 года, так что о Каренине требовалось еще что-то рассказывать.

***

Здесь стоит упомянуть не поддающийся точной датировке, умещенный в двухстраничном отдельном автографе (рукопись 97) вариант начала главы о Каренине после ухода Анны к Вронскому, который написан позднее ПЗР, но еще в модальности сюжета с состоявшимся разводом. Каренин в нем не только соглашается на то, чтобы «оставить жену, т. е. отпустить ее, и не требовать развода для себя» и чтобы «меньшой, не его ребенок-девочка носила его имя», но и, когда три месяца спустя встал вопрос о фамилии «будущего ребенка» Анны и Вронского, смиренно выступает виновной стороной в процедуре развода, «приняв на себя постыдные улики прелюбодеяния», чтобы разведенная Анна могла выйти замуж за Вронского. Текст оканчивается лаконичным сообщением, что «Вронской и Анна женились в том имении, Вронского, где он жил с Анной до этого», и вычеркнутой фразой: «Для Вронского и Анны наступило наконец давно желанное и дорого купленное счастие»[901].