Слова Федора катализируют пространное рассуждение Левина. Интуитивное, глубоко личностное постижение добра герой противопоставляет заемному «разуму», под которым понимаются прежде всего усвоение циркулирующих в образованном обществе идей и настроений и абсолютизация научного, рационального знания[1305]. Подготовил же Левина к этому откровению опять-таки новый опыт управления имением — следование своему чутью в повседневных делах хозяйства, где, согласно меткому определению из цитированного выше пассажа черновика, совесть и извлечение выгоды взаимно уравновешивают друг друга[1306]. Развернутое в ОТ до длины половины главы описание левинских приемов читается как свод не столько предустановленных, сколько обуславливаемых живыми прецедентами правил. Правила эти сочетают в себе, в варьирующихся пропорциях, суровый прагматизм с гуманным — впрочем, тоже по-хозяйски прагматичным — снисхождением к чрезвычайным обстоятельствам и с дворянским неприятием коммерциализации милых сердцу угодий имения. Неразделимо с Левиным — упорным и одиноким искателем веры действует и на этом, финальном, отрезке романа Левин — помещик определенной имущественной страты, живущий в известной хозяйственно-географической зоне Великороссии, где, к примеру, обезлесение стало серьезной угрозой сельскому хозяйству и где сравнительная обеспеченность крестьян с 1861 года собственными земельными наделами замедляет формирование отчаянно нужного помещикам рынка дешевой рабочей силы. Вот характерный отрывок:

Нельзя было пропустить приказчику то, что лужок не был скошен и трава пропала задаром; но нельзя было и косить восемьдесят десятин, на которых был посажен молодой лес. Нельзя было простить работнику, ушедшему в рабочую пору домой потому, что у него отец умер, как ни жалко было его, и надо было расчесть его дешевле за прогульные дорогие месяцы; но нельзя было и не выдавать месячины старым, ни на что не нужным дворовым» (663/8:10)[1307].

Главное же, что отличает новое левинское хозяйствование от прежних предприятий, это его независимость от умствования и постановки амбициозных целей. В этом и выражается опора на непосредственное чувство, свою способность к которому Левин вскоре познает через откровение:

Дела эти занимали его не потому, чтоб он оправдывал их для себя какими-нибудь общими взглядами, как он это делывал прежде; напротив, теперь <…> он совершенно оставил всякие соображения об общей пользе, и дела эти занимали его только потому, что ему казалось, что он должен был делать то, что он делал, — что он не мог иначе.