В аллегорических росписях Золотой палаты московская государственная тенденция проявилась с особенной силой. О стиле этих росписей можно было бы отчасти судить по церковным росписям эпохи, если бы они дошли до нас в большем количестве и в лучшей сохранности. Реставрация фресок Свияжского монастыря[451], хотя и произведенная под наблюдением археологических властей, отняла у них значение древнего памятника. Немногое, в сущности, дают нам и фрески Спасо-преображенского монастыря в Ярославле. Стенопись в соборе этого монастыря была исполнена московскими и ярославскими мастерами в 1563 году, но, к сожалению, она не избежала реставрации в 1781 году[452]. По-видимому, эта реставрация пощадила содержание и композицию росписи. Она изменила, разумеется, контуры и краски. Преодолев привнесенное реставрацией впечатление сухости линии и цвета, мы можем угадать в иных фигурах и сценах красивое распределение масс и поверхностей. По сравнению с многочисленными ярославскими фресками XVII века спасо-преображенские фрески обнаруживают любовь к относительно большим поверхностям и преобладание декоративных задач над иллюстративными[453].

Более значительный интерес представляют росписи в Святых воротах того же монастыря, почти вовсе не тронутые новейшими реставрациями. Как явствует из надписей, любезно сообщенных нам Б. Н. фон Эдингом[454], ворота были поставлены в 1516 году при Василии III, в 1564 году при Иване Грозном они были «совершены» и расписаны и затем еще раз обновлены в царствование Михаила Феодоровича. Это последнее обновление едва ли уничтожило здесь все черты искусства эпохи Грозного. Несомненно, этой эпохой была дана тема росписей – Апокалипсис. Начиная с XVI века, Апокалипсис становится любимой книгой русского образованного человека, и не без основания можно предполагать, что тому способствовала нравственная атмосфера царствования Ивана Грозного[455]. К сожалению, описываемые фрески сохранились очень плохо; о цвете их судить нет возможности. Лишь рисунок («графьи») сохранился, например, от трубящих архангелов, что придает им в снимке странное сходство с рисунком этрусских зеркал. Изящество линий здесь в самом деле вполне достойно сравнения с изяществом этрусского зеркала. Чувство большего стиля, выраженное в этих «графьях», свидетельствует о принадлежности их именно к XVI, а не к XVII веку. О XVI веке говорят и относительно простые, «крупно намеченные» композиции, сдержанность в украшении, отсутствие мелочности. Лучшей чертой росписей является их превосходное размещение и чрезвычайно удачное соответствие архитектурным условиям, притом до крайности трудным. В иных случаях русский мастер успел здесь использовать с удивительно тонким художественным чутьем даже самые трудности архитектурного задания, не останавливаясь перед таким применением trompe l’oeil, которое вызвало бы полное одобрение его западных современников. Таково, например, изображение архангела со свитком в руке на фоне храма, заполняющее как раз целиком треугольную пазуху свода.