Анна уже ничему не удивлялась, хотя в первую весну была потрясена, увидев перед сожженным особняком на Уяздовских аллеях старика, подстригавшего шпалеры кустов, отделявших садик от изрытого траншеями тротуара. Она долго стояла, глядя на трудолюбивые руки и на покрытые зеленым пухом веточки, падавшие вниз, на камни. И наконец отважилась спросить:

— Зачем вы это делаете? Ведь даже на газоне полно обломков, дом сгорел и не скоро…

Она не закончила фразы. Старик обернулся и заговорил, явно ее передразнивая:

— Полно обломков, не скоро… Конечно же, не сейчас и не скоро. Но они не спрашивают, когда будет можно. Растут. Не видите? Уже совсем зеленые. Я хотел пораньше начать — а где возьмешь ножницы? Пришлось тащить с Праги. А раз ножницы есть, я и подстригаю. И так уже запоздал.

Старик отвернулся, и опять на землю посыпались чересчур разросшиеся веточки. Когда под вечер Анна возвращалась из библиотеки, на разбитой, искалеченной улице ровной линией зеленела только одна стена — подстриженная живая изгородь.

Новицкая никогда не задавала никаких вопросов, но Мария, проводившая с Анной долгие часы в библиотеке, однажды крепко ее обняла:

— Что с тобой, Анна? Ты теперь совсем не улыбаешься. Не можешь забыть? Страдаешь?

Да, она не улыбалась. Но была ли она несчастна? Ответить на этот вопрос она не могла даже самой себе. Стефан был полной противоположностью Адаму. Адам относился к ней как к равной, часто над ней подтрунивал, иногда даже донимал насмешками, чтобы потом просить прощения. Доцент Корвин был суховат и строг со своими подчиненными и коллегами, но ее окружал нежной заботой и смиренным обожанием. Он ждал так долго, что уже потерял всякую надежду, да и теперь все еще не мог уверовать в счастье, которое так поздно, на закате долгой жизни, послала ему судьба.

Анна чуть грустно улыбнулась Марии.

— Просто я вся, до дна, перегорела. Ты говорила то же самое, когда умер твой муж, поэтому должна меня понять. На такое чувство, как прежде, я уже не способна. Да и… Что от прежнего осталось в этом городе? Очертания центральных улиц, пустая оболочка, упорно заполняемая заново. Как будто все то же самое — и все-таки другое. Вот и я хочу, чтобы по крайней мере ему было легче, чтобы он не чувствовал себя таким одиноким.

Она не сказала, что чувствует себя в долгу перед Стефаном после того, как он в прушковском бараке спас ее от вывоза на работы в Германию и упорно повторял — как это хорошо запомнила Леонтина, — что хочет быть с ней, всегда быть с ней. Но Марию вполне удовлетворил именно такой ответ, хотя пришло время, когда он перестал удовлетворять саму Анну. Это случилось той весной, когда родилась Иза и Анна часами сидела в садике, полном крокусов и примул, у коляски с младенцем. Подаренная Эльжбетой старая занавеска, когда-то висевшая в комнате Стефана, защищала спящего ребенка от назойливых насекомых. Пока Анна в течение нескольких дней штопала ажурную ткань, ей вспомнилась картина из раннего детства. На лугу, заросшем желтыми примулами, бретонская рыбачка чинила огромную сеть для ловли сардин. Она сидела неподвижно, похожая на черного паука, всматривающегося в натянутую паутину и подстерегающего добычу. Для ее узловатых пальцев добычей становились пучки примул, пробившиеся сквозь синюю сеть. Эти примулы обозначали места, где сеть порвалась о камни и дыры были настолько велики, что через них могла ускользнуть мелкая рыбешка. Старуха-рыбачка то и дело приподнимала сеть над этими пучками примул и зашивала дыры голубой ниткой. Разве не то же самое делала теперь она, прежняя Анна-Мария? Так же трудолюбиво латала разнообразные дырки, старалась — как все в городе — создать новое из ничего.