Битовский взгляд на мир и человека был одновременно простым и усложненным. Его герои – это одни из самых рефлектирующих героев русской литературы. Но их рефлексия не выглядит внешним, поверхностным умствованием, она упрятана в толщу более сложного отношения к жизни. Герой Битова вовсе не в восторге от жизни, и это выступает как определенный задник по всех картинах действительности, что он предлагает читателю. У каждого человека и каждой воспроизведенной жизненной картины есть глубина и объем, причем они не дешифровываются, но открываются автором органично-сложным образом; это остается жить в тексте как неотъемлемая часть всего воспроизведенного целого.

В первый его приезд в Литву он дал большое интервью газете «Литовский курьер» под названием «Мир это одна такая штучка». Интервью это было блестящим по форме и содержанию монологом обо всем сразу – о литературе, собственном творчестве, истории, политике, перспективам культуры и человечества. Оно впоследствии составило имя журналисту, его взявшему, и было перепечатано в средствах массовой информации России.

Битов представлял собой редкий для русской литературы тип писателя-интеллектуала. Вероятно, среди его современников только Иосиф Бродский соответствовал этим же критериям интеллектуальной и культурной сложности создаваемых текстов. Нельзя сказать, что Битов делал ставку на умного, образованного читателя, но его влекло в эту набоковскую сторону, когда совокупность создаваемых образов, естественность развития сюжета содержат в себе также иное пространство, в которое необходимо попасть, а потом найти выход из лабиринта отголосков прежних авторских мотивов и любимых тем. Интеллектуализм Битова и тогда и сейчас понимается совершенно естественно, как непосредственная атмосфера его книг, дающая возможность воспринимать сам текст не только как некую совокупность слов и их художественную взаимосоединенность, но как внезапное обнаружение и другого пути понимания человека и мира.

Он был человеком и писателем широкой и свободной мысли. К сожалению, не все, о чем он размышлял и говорил, вошло в его тексты. Я, неоднократно присутствуя при этих бесконечных монологах Андрея Георгиевича, попадал под их гипнотическую силу и всякий раз клял себя, что ленился все это записывать хотя бы и на телефон. Под рюмочку любимой Черноголовки, бесконечно скатывая, собирая свою очередную сигаретку, он продолжал и продолжал объяснять не столько присутствующим, но, скорее всего, самому себе какие-то важные вещи, забираясь в такие высоты, где может не сломать шею, как сказал другой классик русской литературы, лишь очень образованный человек.