Одна из последних книг Андрея была «Битва». Не могу не привести из нее отрывок о языке. – «Язык, живущий сегодня, в этот час, в этот миг, – это живой, пульсирующий объем, тело, как бы один единый текст, никому в полноте недоступный, непосильный, текст, который завтра изменится, которого не станет. Текст этот слишком огромен для индивидуального сознания, но вполне ограничен, не безмерен. Его – столько и такого. Его не успеешь прочесть – его можно лишь уловить как общий гул, а то и общую музыку».

Без сомнения, что Битов выиграл свою «битву» с русским языком. Его кружения внутри языка если и казались в чем-то похожими на набоковские, но в целом остались сугубо его, Андрея Битова, самостоятельным дискурсом описания жизни.

* * *

Андрей Битов был замечательным – не литературным критиком, нет, но исследователем литературы. Причем это исследовательское (онтологическое) начало в смысле понимания искусства вообще есть свойство любого писателя, превышающего обыкновенный уровень. Это подтверждают основные наши гении – от Пушкина до Платонова; у них мы видим глубочайшую традицию адекватного чувствования и глубинной интерпретации литературы. И не с точки законов грамматики литературной критики, но по самому большому счету: исходя из сути и главного содержания того состояния жизни слова, которое именуется национальной литературой. Не будем приводить даже и примеры, настолько это очевидно читателю, что Битов соответствует самой высокой планке подобной ипостаси русского писателя. Его работы о Пушкине, протопопе Аввакуме, Гоголе, Тургеневе и многих других писателях могут расцениваться как высочайшего свойства филологическая и философская аналитика. Его книга «Пятое измерение» (и ее многочисленные варианты под другими названиями) вполне может быть настольной книгой для студента-филолога и сложившегося исследователя литературы.

Битовский Пушкин – это особое слово в пушкинистике. Автор этих заметок, рискнувший написать две книги о Пушкине, приступил к ним, во многом проштудировав все без исключения битовские работы об авторе «Медного всадника». И я не вижу на горизонте уже ушедшей от нас картины русской литературы второй половины прошлого века, кто из писателей смог бы так приблизиться к постижению мира национального гения. Он встал вровень с классическими трудами Ахматовой и гениально-интуитивными прозрениями Цветаевой. Я знаю, как ценили настоящие пушкинисты труды и соображения Битова на этот счет.

Я немало размышлял над тем, как можно трафаретно обозначить своеобразие мира Битова в русской литературе. Причем в большом историческом развороте, включая и внутренние отсылки к началу XX века, а также к веку позапрошлому. Битов безусловно выдерживал всякого рода сравнения и сопоставления, но в то же самое время остро чувствовалась его современность как живой воздух эпохи, незаметный, но обжигающий и подчас страшноватый.