Пальчикову мерещилось, что вначале в ресторане было много народу. Примостился за столом даже сомнамбулический телохранитель Иргизова, то и дело на террасу вваливался верзила-пес Иргизова, бесцеремонный не от простодушной наглости, а от неги. Вид из ресторана, пока не стемнело, был словно видом не на блеклое Мертвое море, а на сочное Черное, сочинское.

Наконец впотьмах они остались одни – Пальчиков, Иргизов, его новая молодая жена Ольга и официанты. У Иргизова глаза теперь были хорошие, но режущие. Одет он был теперь простаком – обладатель сотни костюмов. Он бросал руки на стол с легким стуком. Ольга отличалась сумеречной, юной улыбчивостью. В темноте ее теплая сухая ляжка приближалась к коленке Пальчикова. Так невозмутимо, колебался Пальчиков, не заманивают на любовные свидания, так безразлично никуда не заманивают, даже на заклание. Ольга продолжала боготворить дуэт ножа и вилки: видимо, она даже воздух при дыхании готова была придерживать и отрезать крохотными порциями. С ее впалыми щеками она, тем не менее, умела придавать лицу такое выражение, как будто у нее был полный рот воды. Волосы у Ольги были монгольскими, прямыми, черными, беспощадно промытыми, будто стерилизованными, жестяными, как грива жеребенка. Пальчиков любил такие волосы и вообще помнил одну незнакомую азиатку с ангельски чистым, но плотным лицом, низенькую, но кровь с молоком. Он помнил, что почему-то хотел, чтобы эта сильная азиатская девушка от него забеременела. Он знал, что всегда будет чужд ей и всегда будет чужда ему ее родня. Зато ребенок будет общим любимцем, чудесным метисом.

Бровь у пьяного Иргизова красовалась изящно приподнятой, точно ее поддерживал незримый монокль. Иногда монокль падал, и у каждого глаза образовывалось по вееру морщин. Иргизов шутил с арабами-официантами: «Мало того, что вы не русские, так еще и русофобы». Пальчиков думал, что Иргизов давно утомлен своим служебным положением – генерального директора, но не собственника, всевластного, но не правомочного хозяина. Моя свобода – мое одиночество, приосанивался Пальчиков, а у Иргизова нет одиночества.

Вдруг обслуживать иргизовскую компанию принялась официантка русского происхождения, правда, уже разучившаяся понимать русских. Пальчиков видел, что этой официанткой была его покойная мать, еще не замужняя, еще не рожавшая, еще стыдливая, но уже не свободная девушка. Пальчиков думал, что он тоже выглядит жалким на людях, несвободным, заискивающим, как мать. Но мать могла смотреть с сочувственным презрением, когда Пальчиков несправедливо принимал не ее сторону, а отца. Мать любила с опасливым вызовом покусывать стебелек. Теперь на извечно конопатом лице матери осталось так мало веснушек, что их можно было посчитать буквально по пальцам: одна, две, три, четыре, пять; нет, пятая, кажется, уже была не веснушка, а нечто другое, какое-то новое родимое пятно.