Мать Кати Нина Васильевна, настороженная к Андрюше, успокаивала дочь: «Объявится жених, в загс не опоздает».

Андрюша не нравился матери не только как чуждый мужской тип (якобы интеллигентик, якобы ранимый, якобы с задатками), а как молодой плут, который с удовольствием превратится в безвольного, неорганизованного, страдающего, но властолюбивого супруга-иждивенца.

Нину Васильевну угнетало не то, что его подарок будущей теще на день рождения, пластмассовая игрушка, выглядел трогательно дешевым, а то, что Андрюша этого не заметил. По мнению тещи, подарку совсем не обязательно быть дорогим, но самим желанием делать дорогие подарки муж ее дочери отличаться должен.

Мать Кати считала себя современной городской женщиной, понимала, что дочь нужно не только любить, но и уважать, щадить ее права и выбор. В этом случае, догадывалась Нина Васильевна, постаревшая мать вправе будет ожидать от дочери не только приличествующей благодарности, но и жалости.

Матери оставалось уповать на очевидную черту в Катином женихе – на его неразвитую, смутную, честную, кокетливую, обидчивую хитрость. Катина мать надеялась, что эта хитрость, как инстинкт, станет вполне прагматичной, будет самозащитой для Андрюши и оборонительным средством для его семьи, его Кати.

Нина Васильевна видела его взгляд подобострастно хитрым, а хотела бы видеть благосклонно хитрым – расчетливым, терпеливым, вразумляющим, обаятельным, хищным. Для победного взгляда глаза у жениха были подходящими – чистыми, молчаливыми. Нине Васильевне не нравилось, что взирал он на нее иногда примирительно – с усталой кичливостью, с жалким высокомерием. «Вы подумайте, какое дерьмо! Ему уже меня трудно выносить! – заключала будущая теща. – Мужиком он будет слабым, изворотливым, хмурым». Она замечала, как улыбчиво кривился Андрюша от ее любимой позы – примоститься на боковом валике дивана в распахнутом халате с голыми коленями. Жанка, та, наоборот, восхищалась: какие у вас красивые ноги, как вы женственно восседаете. «Эх, Жанка, – думала Нина Васильевна, – хороший ты мужик, жаль, что не мужчина».

Катя, вероятно, воображала, как по-дурацки Жанка в последнем, душещипательном разговоре с Андрюшей, требуя от него забыть о бракосочетании, нажимала на Андрюшин провинциализм, плебейскую корысть, на мезальянс. Жанка любила прямоту. Если бы Жанка обвинила Андрюшу в том, что у него отсутствует подлинное чувство к Кате, Андрюша бы не вернулся, надорвался, зачах. А так, с уязвленным самолюбием, – думала тогда Катя, – он вернется к ней, не опоздает на свадьбу – влюбленный, любящий, незапятнанный.