Пальчиков боялся, что Куликов, наконец, может вскочить и прокричать: «Прославляете за возраст, за долголетие. Я тоже так могу, я тоже могу дожить до девяноста!»

Пальчиков думал, как хорошо быть городским сумасшедшим. Юродивость – счастье, неугомонность и покой в одно и то же мгновение.

Пальчиков помнил, как однажды зимой в перестройку на Красной площади в Москве кричал экзальтированный прохожий с белой гривой волос. Он показывал рукой на бюсты политических деятелей у кремлевской стены, залепленные метелью лишь с одного бока. «Смотрите, – хохотал он. – Их головы теперь наполовину в снегу. Только наполовину у всех как на подбор. Вот вам и маршалы. Люди, – продолжал он, – поймите, все – божье, только божье, только божья любовь. Смотрите, от этой мысли весь мир – сразу хорош, замечателен. Ничто не может омрачить мир после этой мысли. Вот эта мысль: все, буквально все – божья любовь. И тогда и страдания хороши, педагогичны, и смерть хороша, ничтожна. А другим, не божьим, мир не бывает».

22. В церкви

22. В церкви

Пальчиков не понимал, почему он и теперь ленится ходить в церковь. Он не понимал, нужно ли ему на остаток лет сообщество или не нужно. Он видел, что теперь самые хорошие люди – верующие люди. Он видел, что священники – хорошие люди.

Он думал, что теперь в церкви его ничто не может коробить, теперь он знал, что церковь в своей основе хороша, верна, права, а некие шероховатости и перегибы лишь подтверждают естественный характер ее истинности. И у совершенства детали могут казаться несовершенными. Теперь его не смущало, что целые пласты человеческого знания и богоискания, целые религии, научные школы, почти вся философия находятся вне церкви. Он знал, что вне церкви в любом случае не остались муки творчества, честность, одухотворенность, жертвенность всех язычников и атеистов, всех ученых, мыслителей, мистиков, дервишей, буддистов.

Он знал, что теперь его не смутит странная невежливость отдельных прихожан. Он не к прихожанам приходит в церковь. Если и к прихожанам тоже – то за терпением, братством и кротостью. Как хорошо это терпение в церкви по отношению к ревностно молящемуся, который отвлекается от своей молитвы, чтобы зыркнуть на тебя с укором: вот пришел в собор, а не читаешь вместе со всеми вслух ни «Символ веры», ни «Отче наш»! Неужели трудно заучить? Пальчиков, действительно, иногда терялся и забывал давно известные слова, не мог поспеть в церкви за людьми, у которых священные тексты отскакивали от зубов. Пальчикову было неловко перед ревностными верующими: он никак не мог приучить себя к поясным поклонам и коленопреклонениям. Пальчикову было неловко, что он по своему усмотрению пользуется предоставленной православием свободой.