«Почему они сохранили дружбу, а у него нет друзей? – размышлял Пальчиков. – Почему по отношению ко мне у них главенствовал вопрос: что он себе позволяет? Они считают, что я нарушаю некую иерархию симпатий, привязанностей и отчуждений, которая держит этот мир. Человек должен быть достоин одного и не достоин другого. Я не знаю, так ли уж я им отвратителен? Я хочу, чтобы они высказались определенно, что я собой представляю, чего я стою, кто я есть?»

Пальчиков видел, что он и Макс идеологически разные люди. Пальчикова, например, всегда удивляло, почему нравственно чистый Макс не любил сильные стороны России, что такого непоправимого и непростительного он замечал в России, чего не замечал Пальчиков?

Пальчиков помнил, как однажды сказал, что ни на ком и никогда нельзя ставить крест. Помнил, как и Побудилин с ним согласился, кивая головой. Помнил, как встрепенулся Макс: «Можно ставить крест, и кресты такие ставят, и кресты такие стоят». Помнил, как Побудилин смутился.

Пальчиков не знал, зачем Макс пригласил его на лекцию Аверинцева, – его, явно не достойного лекции Аверинцева. Макс не взял на лекцию ни Генкина, ни Побудилина, а его, Пальчикова, взял. И слушал восторженного Пальчикова после лекции и был явно рад тому, что Пальчикова восхитила не только ученость Аверинцева, но и то, каким Аверинцев был. Пальчикова восхитило, что Аверинцев, пролив на себя во время лекции чашку кофе, нисколько не расстроился, стряхнул жидкость с пиджака и галстука и продолжил говорить о Византии, цитировать Гёте по-немецки, рассказывать о лексической игре «Секретер». Пальчикову был памятен тот вечер середины 80-х годов не только лекцией Аверинцева, но и единодушием с Максом.

Отсутствие встречи с Побудилиным, Генкиным, Максом позволяло тлеть остаткам надежды и сочувствия. Зачем такая встреча? – думал Пальчиков. – Сентиментальность стариков безумна, и тошнотворна пикировка стариков. Ты не убедишь Макса в том, что стал кротким и созидательным. Ты себя в этом не можешь убедить.

25. Старший брат

25. Старший брат

Старший брат Пальчикова Алексей, ближе к своей смерти, говорил младшему: «Жалко, Андрей, что я тебя упустил». Старший был старше младшего на десять лет.

Андрей теперь решал: что Алексей упустил в нем?

Алексей мотал срок, прошел «малолетку», вернулся двадцатилетним, в наколках, пропорциональный, сильный (туберкулез открылся позднее), с благоприобретенной пружинистой неторопливостью, как у тигра перед прыжком. Правда, казалось Андрею, Алексей так никогда и не прыгнул по-настоящему, по-тигриному. Отцу Алексей рассказывал о тюрьме, младшему брату нет. Андрей знал, что Алексей сидел напрасно, за кого-то, чью-то вину на себя взял. Алексей больше не оступился. На старое Алексея не тянуло, видимо, действительно, этого старого в Алексее было немного. Криминального Андрей в Алексее не видел, зато зэковское в Алексее засело крепко. Зэковским было в Алексее то, что он никогда не матерился. Нецензурщина для идейных зэков – лексика табуированная, непроизносимая. Алексей говорил вежливо, смущенно, но твердо смотрел в глаза. Алексей любил смягчительные обороты, ласкательные слова. Он любил говорить не «обедать» и не «есть», а «кушать». Ему нравилось думать, что зэки – вечные малые дети. Еще зэковской в Алексее была любовь к амулетам, иконкам. Старший брат говорил: «Меня ведь Алексеем в честь человека Божьего Алексея назвали. Бабушка Саня назвала». Старший брат рассказывал младшему о человеке Божьем Алексее, о том, как тот ходил нищим по всей земле, как довольствовался крохами, стыдился, когда его хвалили, и уходил от хвалящих. Рассказывал, как лицо человека Божьего Алексея после кончины засияло, а тело заблагоухало. У самого старшего брата, помнил Андрей, лицо на смертном одре было белое, тусклое, а в комнате стоял сладковатый смрад. Хорошо, что было именно так. По-другому, думал Андрей, без тяжелого запаха, старшему брату не понравилось бы лежать в гробу. Точно так же давным-давно не нравились человеку Божьему Алексею славословия в его адрес. У старшего брата отношение к миру было мужественным. Когда умерла баба Саня, он сказал, что сам обмоет ее тело и оденет. Его остановила мольба его жены, в ее глазах он прочел: как же я после этого, Леша, буду к тебе прижиматься, целовать, не буду ли я брезговать? Он смотрел на мертвую бабушку без священного ужаса, он смотрел на нее с благодарностью, как на живую, только другую, только остывшую и умолкшую.