Лидия Ивановна перешла в другую школу после 9-го класса Пальчикова. Первого сентября ее не оказалось на линейке, и все заговорили, что Лидии Ивановны больше не будет. Пальчиков думал, что все учителя и ученики посматривают на него. Он думал, что это он повинен в уходе Лидии Ивановны. Он уже тогда романтично начал думать литературными реминисценциями, он думал, что уход Лидии Ивановны был похож на уход Льва Толстого. Пальчикову тогда нравилось название книги Бориса Мейлаха – «Уход и смерть Льва Толстого». Пальчиков думал, что предал Лидию Ивановну, и поэтому она так незаметно, так негромко, словно постепенно, ушла. Пальчиков не помнил, какой была последняя его встреча с Лидией Ивановной, не знал, какой ее следует запомнить. Он полагал, что запоминают по последней встрече. Она ушла смиренно, покорно, она просто не вернулась.

Пальчиков думал, что единственным человеком, который видит это его чувство вины перед Лидией Ивановной, была его новая, вторая любимая учительница Кира Андреевна. Она стала его любимой учительницей в 9-м классе, стала любимой наравне с Лидией Ивановной. Лидия Ивановна заметила это, заметила его новую улыбчивость и несмотря на то, что он хуже стал отвечать по алгебре и еще хуже по геометрии, с растерянностью и по инерции ставила ему все те же «пятерки». Пальчиков думал, что у нее были какие-то серьезные житейские причины перейти в другую школу. Говорили, что Лидия Ивановна устала так далеко ездить на работу. Новая ее школа была рядом с ее домом. Говорили, что она стала неважно себя чувствовать, может быть, надорвалась, может быть, у нее что-то стряслось в семье, на личном фронте. Пальчиков знал, что не из-за него, не только из-за него, не только из-за детей ушла Лидия Ивановна, но и из-за него тоже, из-за всех любимых ее учеников.

Пальчикову нравилось, что Кира Андреевна тоже испытывала невольную вину перед коллегой. Пальчикову нравилось, что Кира Андреевна была похожа на светскую даму из девятнадцатого века – тонким лицом, приятными духами, сдержанностью, утомленностью, холодком, дипломатичностью. Кира Андреевна умела не дуться и не благодушествовать, умела с терпеливым пиететом смотреть на чистосердечную Лидию Ивановну.

Зрение юноши Пальчикова становилось литературным – отчасти ерническим, отчасти ханжеским, типизирующим. Ему было забавно видеть в своих одноклассниках Бобчинского с Добчинским, Ленского с Онегиным, Базарова с Ионычем и даже князя Мышкина с Наташей Ростовой. Пальчиков любил писать сочинения, любил на следующее утро после сочинения искать глазами Киру Андреевну в школьном коридоре. Он любил волнение на ее лице перед тем, как она начинала его хвалить. Он знал, что она ждала его сочинения. Вечером после уроков он чувствовал, что именно в этот момент Кира Андреевна читает его тетрадь. Ему нравилось, что восхищение способностями ученика у Киры Андреевны сменялось боязнью неминуемого разочарования в нем. Чем интереснее Пальчиков писал сочинения, тем быстрее росла ее уверенность в том, что и из этого одаренного мальчика ничего не получится. Ему казалось, что то, что из него ничего не получится, вовсе не расстраивало Киру Андреевну, а удовлетворяло. А разочарования она боялась другого – боялась, что он даст петуха в следующем своем сочинении, боялась, что он будет заботиться об успехе, а не чувстве собственного достоинства. Пальчиков вспоминал, что Кира Андреевна, кажется, не очень любила Тютчева, о нем она говорила дежурными фразами. Восторженно она говорила о Серебряном веке, о Гиппиус, Маяковском и Ходасевиче. Пальчикову казалось, что, полюбив Тютчева, он словно подвел Киру Андреевну. Он чувствовал свою вину перед обеими учительницами – и перед Лидией Ивановной, и перед Кирой Андреевной. Он думал, что Кира Андреевна понимала, что он будет помнить Лидию Ивановну с печалью и нежностью, а ее, Киру Андреевну, только с нежностью.