— Труда еще не выходила из дому. Окна закрыты и занавески плотно задернуты.

— Ну и что?

— То есть как «ну и что»? Уже сорок с лишним лет Труда каждое утро в полшестого открывает окна, и каждое утро без четверти семь мы вместе идем в булочную.

— Значит, сегодня она не пойдет.

— Ну так я тоже не пойду! Сам доставай себе свежие булочки!

Это было уже объявление войны, и Фриц Вильгельм предпочел пробудиться.

— Так почему она не пошла за булочками?

— Об этом я себя и спрашиваю все время. Погляди, может, ты что-нибудь увидишь?

Фриц Вильгельм, кряхтя, выбрался из кровати и прошаркал к окну гостиной.

— Ничего не видно.

— В том-то и дело.

— Наверно, решили подольше поспать из-за внуков.

— Вот и нет. Уже три или четыре года, точнее, с пятьдесят девятого года — я точно помню это, потому что именно тогда Фрида родила своего пятого, — т. е. за все четыре раза, когда гостили внуки, Труда ни разу не забыла сходить в булочную.

— Ты что, часы по ней ставишь? — Фриц Вильгельм все еще не видел оснований для беспокойства. — Сходи к ним и постучи.

— Да я уже хотела, но боюсь.

— Что страшного в том, чтобы постучать?

— У меня какое-то предчувствие. Что-то там стряслось.

Фрицу Вильгельму стало холодно, и он принялся возиться с печкой, собираясь затопить ее.

— Надень пальто и сходи посмотри. — У жены было такое лицо, будто с ней самой случилось что-то ужасное.

— Что? Босиком? В рубашке? По сугробам? Сначала растоплю печь.