В этой обстановке именно революционные символы вводили массы в мир политики. Понимаемые буквально, они использовались как инструменты для описания, классификации и интерпретации сложнейшей действительности, как непосредственное руководство к действию. Монопольное положение революционной символики после Февраля объективно вело к углублению революции, и вся система революционных символов этому способствовала, что было на руку прежде всего большевикам и их политическим союзникам. Для достижения же целей, поставленных Временным правительством, для создания общенационального единства, для утверждения «общенародного» характера революции, для ведения войны символы «новой жизни» вряд ли были хорошим средством. Скорее они могли содействовать «углублению» революции, культурной и психологической подготовке к гражданской войне, они ориентировали прежде всего на борьбу с внутренним врагом, врагом политическим и социальным. Наконец, они практически исключали возможность присутствия «врага слева», и это также создавало благоприятные условия для сторонников «углубления» революции.

В итоге умеренные социалисты находились в двойственном положении: они не могли отказаться от своих давних политических символов, продолжали их распространять и пропагандировать, они никак не могли уступить их своим противникам. Но в то же время многие умеренные сторонники Февраля осознавали возможные последствия распространения и возможности радикальной интерпретации революционной символики.

Представители новых властей порой откровенно формулировали свои страхи. Вскоре после Февраля Исполнительное бюро Общественного комитета Симферополя даже выступило против публикации в городе брошюры «Песни свободы», в которую включались ранее запрещенные песни. Публикация, на взгляд членов бюро, отличалась «… своей неуместностью в светлый миг торжества революции и своей опасностью для темной массы»[1065]. Разумеется, в условиях 1917 г. цензура такого рода дискредитировала тех общественных деятелей, которые запрещали издание революционных песен.

Но и представителей радикальной интеллигенции не могло не пугать возможное воздействие ее собственных символов. Известный библиограф И.В. Владиславлев писал в предисловии к сборнику революционных песен: «Свободный народ будет петь песни свободы, сложенные предыдущими поколениями борцов… но пути, которыми он будет идти к светлому будущему, будут у него свои, отличные от тех, которыми приходилось идти прошлым поколениям. Народ… не пойдет дорогой крови и насилия, на которую толкала его раньше рука правящих страною палачей и обезумевших от крови деспотов»[1066].