Данное высказывание ярко иллюстрирует двойственное и трагическое положение радикальной интеллигенции: создавая и распространяя систему революционных символов, утверждая ее монополию после Февраля, они вместе с тем тщетно стремились ограничить ее воздействие только символической сферой, желали не допустить возможного «буквального перевода» языка символов как руководства к прямым политическим действиям. Стремление приостановить «углубление» революции политическими средствами противоречивым образом сочеталось с культивированием революционной традиции, революционной символики, революционной ментальности, что не могло не привести к дальнейшему революционизированию общества.

В 1917 г. основная тенденция символических изменений носила новаторский характер, она представляла собой программу радикального преодоления прошлого, его тотального отрицания. При этом использовались символы субкультуры освободительного движения, имела место экспансия подпольной протестной субкультуры и ее претензией на всеобщность и монополию при почти полном отрицании дореволюционной символики. Радикальная символическая революция создавала условия для «углубления революции».

Февральская революция фактически (хотя и не юридически) знаменовала собой разрыв со старой государственной символикой. Большевики же получили возможность использовать всю утверждавшуюся систему революционной символики.

Показательна история первой советской почтовой марки. В апреле 1917 г. был объявлен конкурс рисунков для новой почтовой марки. Выбор жюри пал на рисунок Р. Зарриньша (Р. Заррина) «Меч, разрубающий цепь». Было подготовлено пять пробных вариантов, из которых утвержден был один — 15-копеечного достоинства. Но по техническим причинам эта марка не была напечатана в период существования Временного правительства. Рисунок был использован уже советским Народным комиссариатом почт и телеграфов для двух марок первого советского выпуска с номиналами 35 и 75 копеек. Марки были отпечатаны лишь в 1918 г. и поступили в обращение 7 ноября, в день первой годовщины свержения Временного правительства[1067]. Символ Февраля стал важным символом нового режима.

Большевики продолжали и завершали процессы, начатые в Феврале: своими декретами они юридически оформляли реальную ситуацию, сложившуюся в стране накануне Октября — знаки субкультуры революционного подполья монополизировали символическое пространство и фактически (а иногда и юридически) играли роль государственных символов. Это создавало благоприятные возможности для радикальных социалистов. Ряд же побед, одержанных большевиками и их союзниками в их стремлении контролировать символы революции, значительно облегчал им борьбу за власть.