Изо всех сил она ухватилась за простыню.

— Отстаньте. Все равно не стану.

— Новое дело, а кто будет за тебя? — будто бы удивилась молодая сестра.

— Не знаю.

В палате тихо зашептались.

— Как это не знаешь, а помрет он?

— Не помрет. Кормите искусственно.

— Смотри, все изучила. Твой ребенок-то, не чужой.

— Все равно, — сдавленно послышалось из-под простыни. — Куда хотите девайте. Не буду кормить.

Женщины в палате зашептались громче. Шепот переходил в возмущение. Ну и пусть. Ей было совершенно все равно.

— Ну, бессовестная, — вздохнула пожилая сестра. — И откуда только они берутся.

— Довольно, мамаша, берите ребенка и кормите. Нечего!

Молодая решила подействовать строгостью. Но и из этого ничего не вышло. Она откинула простыню и зло бросила:

— Не приставайте, что пристали?! Не буду, не буду, не буду!..И в руки брать не стану. Уносите. Кормите сами, у вас все есть.

Молоденькая мать снова плотно укрыла голову простыней, дав понять, что больше разговаривать не намерена.

— Пойти Вере Акимовне сказать? Вот еще несчастье, — с горечью проговорила сестра. Та, что была постарше.

— Ну, нет на тебя…

Это сказала другая. Сказала уже как-то устало и безнадежно и отошла от койки.

Вскоре каталка с накормленными и спящими новорожденными удалилась. Голодного унесли на руках. В палате сделалось так тихо, что было слышно, как за больничными окнами в садике бойко чирикают воробьи.