I
Все ладилось у Петра Терентьевича Бахрушина, и казалось, неоткуда было ждать даже самого малого облачка, которое могло бы омрачить это ясное утро.
После объезда полей и участков, довольный увиденным, он пребывал в самом разотличном настроении. Яровые пошли в такой рост, что хоть не уходи с поля. Коровы, несмотря на жару, не сбавляли удоя. Наконец прибыли долгожданные двадцать четыре тонны кровельного железа. Солнышко и то словно подмигивало в этот день удачливому председателю.
Разнуздав и привязав к правленческой коновязи Жимолость, Петр Терентьевич поздоровался с приезжими плотниками, прошел в старый, тесный председательский кабинет. И там, будто по его заказу, из приглушенного настольного репродуктора послышался «Танец маленьких лебедей».
Музыка — добрая спутница Петра Терентьевича. И в нелегкие годы своей жизни он обращался к ней со своими раздумьями.
Человек сердечный и тонкий, Бахрушин огрублял себя, точно стесняясь показать людям свой мир чувств и переживаний. Не всегда удобно седеющему человеку, да еще занимающему видное положение, восторгаться чарующей мелодией, которая, смолкнув, все еще продолжает звучать где-то в забеленной временем голове.
Дослушав «Танец маленьких лебедей», выключив репродуктор, Петр Терентьевич подошел к письменному столу и увидел под старинной гирькой продолговатый белый конверт, оклеенный иностранными марками.
— Сашунька! — позвал он секретаря-машинистку. — Где ты?
Вошла худенькая белокурая девушка в легком маркизетовом сарафанчике.
— Я тут, Петр Терентьевич. Сводку перепечатываю.
— Оказывается, письмо какое-то пришло, а ты хоть бы что…
— Так я же не хотела мешать… из «Лебединого» ведь передавали…
Петр Терентьевич посмотрел на девушку и с напускным безразличием сказал:
— Неужели из «Лебединого»?.. А я как-то мимо ушей пропустил.
— Да ладно уж, Петр Терентьевич, — улыбнулась девушка. — Лебедята-то все еще, наверно, у вас перед глазами скачут.
— Может быть. Только теперь время служебное. А мы с тобой люди солидные. Так или нет?
— Наверно. Особенно я.
Бахрушин расхохотался.
— Откуда письмо, Сашуня?