«Следствие ведет» молодая женщина, аспирант-искусствовед: на первый взгляд, законная жертва обаяния таких вот Викентиев Петровичей. Отношения героини и маститого старца — отдельная виртуозная тема романа: «У каждой нашей встречи был свой сюжет». Однако роман набирает полную силу, когда в голос героини вплетается голос автора. Вместе с автором появляется и настоящий главный герой: кинематограф как вид искусства. Подобно тому, как Набоков в «Защите Лужина» дал художественную картину шахматного мира, так Ирина Полянская вводит читателя в мир кинематографических мифов и миражей. Тут всего очень много: от зародышевого развития киносценария в эпоху первых немых кинолент — до кризиса «положительного героя» в конце семидесятых. Полянская посвящает читателя в тайные процессы, чью мистичность обыкновенно ощущают избранные профессионалы: «За несколько лет до октябрьского переворота в России кинокамера впервые обрела способность влюбляться в лица актеров… Камера и актер устремились навстречу друг другу. Их взаимная любовь пока целиком зависела от внешних обстоятельств. Камера могла отдаваться своей любви лишь при наличии определенных погодных условий. Встречное движение актера тоже было ограничено деревянными барьерами, за которые нельзя было заступать, чтоб не выйти из поля видоискателя… Эту мистическую способность камеры пробуждать любовь в сердцах зрителей, кажется, первым почувствовал оператор Дранков. Перед тем как приблизиться к камере, он даже переобувался в белые парусиновые штиблеты, называя их заколдованными. Дранков полагал, что эта обскура, обшитая деревянным корпусом, полна стучащих сердец».

Мистику притяжения камеры и актера нельзя передать, не опираясь на предельную конкретику. Тут важно, что штиблеты оператора были именно белыми и парусиновыми, что ограждения на съемочной площадке были сделаны из дерева, а не из другого материала. Документальная конкретика запускает механизм памяти искусства — как могут запустить механизм памяти человека запах или звук. Ирина Полянская раньше других писателей своего поколения поняла, что прозаик должен очень много знать. «Читающая вода» — по сути роман-трактат. Эйзенштейн, Довженко, Мозжухин, Грета Гарбо — все дают «свидетельские показания» по делу о пропавшем, утонувшем в глубине времени кинематографе.

Отношения Викентия Петровича с аспиранткой Таней отражают его отношения с Анастасией Георгиевой, как маленькое зеркало может отразить большой пейзаж. Но последние приобретают дополнительное, свойственное только прозе Полянской измерение, потому что как раз тогда, когда молодой режиссер решился ввести в кино феноменальный голос Георгиевой (снять не что-нибудь, а фильм-оперу!) — кинематограф только переходил от немоты к звуку.