— Етиж твою…!!! — только и смог вымолвить Эдик. — А где еда?

— Куммунисты сожрали, — усмехнулась разбитная грудастая продавщица. — Что вы хотели купить, солдатики?

— Хлебца, — ответил Пикоткин.

— Хлеб у нас разбирают с утра!

— А сейчас что? Вечер? На часах десять… — произнёс капитан, мельком взглянув на свои «командирские» котлы.

— Утро — это значит в восемь утра. Хотите хлеба — приходите к открытию, баба Маня час назад последние две буханки купила.

Громобоев вновь повертел головой в поисках хоть чего-то съестного, но так и не нашёл.

— А сладости есть? — не унимался солдат. — Может конфетки в загашнике какие… завалящие…

— Конфеты, милок, никуда у нас не заваливаются, — строго ответила молодица и подмигнула. — Берите вот огурцы, говорят подводку вкусные!

Делать нечего. Водка бойцам не полагалась, но раз иного ничего не было, купили банку огурцов, все-таки добавка к жареной картошке на обед…

На станции Громобоеву сообщили, что эшелон оставлен в тупике до ночи, потому что на базе хранения сейчас разгружают вагоны предыдущего эшелона, и все подъездные пути заняты. Пришлось солдатом продолжать мёрзнуть на постах, шагая туда-сюда вдоль путей по обе стороны эшелона.

Ответственный за кухню и освобождённый от несения службы рядовой Пикоткин, сидел у буржуйки, чистил слегка подмёрзшую картошку и рассказывал Эдуарду про свою жизнь до армии.

— Я, товарищ капитан, своё детство провёл в лесу. Отец работал лесничим, и дом наш стоял в глубине чащи, к нам шла узкая дорожка, по которой только телега могла проехать, и поэтому людей я почти не видел. Когда меня отвезли впервые в сельскую школу, то я из неё просто сбежал после второго урока, не привычно, что столько много людей. Особенно тяжко для меня было на переменах: шум, гам, носятся, орут. Первое время постоянно болела голова. Как только уроки заканчивались — я скорее спешу в лес. Упаду в траву на опушке раскинув руки, смотрю в небо и отдыхаю, прихожу в себя. С трудом отучился восемь классов и в село больше ни ногой. А тут новая напасть — армия эта ваша.

— Не моя, а наша, — поправил его Эдуард.

— Ладно, пусть будет наша. В армии оказалось ещё страшнее и тяжелее. Я ведь и паровоза никогда не видел вживую, и на автобусах не ездил. А тут такая страсть — столько техники! Определили в танковую учебку — в казармы нагнали народа почти тысячу, танки на полигоне гусеницами грохочут, орудия стреляют. Жуть! Каждую свободную минуту я прятался в берёзняк у забора, хотелось побыть одному и подумать. Как только с ума не сошёл? Голова снова заболела! Это теперь я попривык, а первые месяцы так хотел драпануть обратно домой в лес! Хрен бы меня там нашли. Батя на присягу приехал, и велел терпеть! Вот я и маюсь уже почти год, эх, скорее бы в лесничество вернуться…