Полицейские рассудили иначе, им-то как раз свидетели были не нужны. Длинный замахал рукой, потребовал уезжать. Василий поднял документы с дороги, завёл грузовик и притормозил возле легковой машины.

— Я же сказал — пошли вон! Убирайтесь! — заорал полицейский. Толстяк уже успел надеть наручники на сопротивляющегося здоровяка-водителя, продолжая дубасить по почкам.

— Русская свинья! Оккупант! — визжал взбешённый толстяк. — Ты мне дорого заплатишь за разбитый нос!

Длинный угрожающе наставил на кабину «МАЗа» пистолет и вновь махнул рукой.

— Проезжайте! Быстрее!

Когда они проехали шокированные и в глубоком молчании несколько километров, Василий смог наконец произнести:

— Слушай, а если бы мы ему помогли? Трое против двоих… Как ты думаешь? Вроде как предали своего…

— Не знаю, самого гложет, но думаю, они бы нас просто постреляли и объявили русской мафиозной бандой.

Тяжело вздыхая, Вася продолжал крутить баранку.

— Стоп! Тормози, — велел ему Эдуард, как только они миновали этот негостеприимный город. — Съезжай в сторону, в посадки: выпьем, перекусим, снимем стресс…

— Тебе хорошо, а я за рулём…

— Сделаем привал, поспим, всё одно без остановки не доедем до границы. Сейчас ты на взводе, слишком нервничаешь, тебе нужна разрядка!

На ближайшей живописной полянке Громобоев расстелил газету, разложил закуску, открыл бутылку «Смирновки» и разлил порции по железным кружкам. Бывшим сослуживцам было немного не по себе, неловко, пальцы, державшие кружки слегка подрагивали.

— За того парня! Чтобы он выкрутился из передряги…, — произнёс Шум.

— За его и нашу удачу! Чтоб миновать бандитов в форме и без формы! До дна!

Допив бутылку водки, товарищи сразу легли спать. Говорить не хотелось, на душе было погано, гадко и неприятно. Долго ворочались, Василий в спальнике, а Громобоев на матрасе поперёк сидений, но всё же алкоголь и усталость взяли своё — заснули. Рано утром, с первыми лучами солнца Шум начал ворочаться и окликнул Эдика.

— Командир, ну, что поехали?

— Я всегда готов, не мне ведь баранку крутить…

Ополоснулись водой из канистры, и поспешили к границе, до которой было уже рукой подать. Василий рулил, Громобоев опять изредка подсказывал маршрут, но больше молчал. Он напряжённо думал о дальнейшей жизни и службе. Служить и терпеть разные унижения в этой армии больше не хотелось. Да и жить в голодной России, в которой практически два года отсутствовал, было страшновато. Опять терпеть лишения и стойко переносить бытовые тяготы? Дурные думы лезли в голову вереницей…