– Вы на него не обижайтесь, – сказал Мальмю, редактор торгового отдела, Фабиану. – Он уже двадцать лет как журналист и сам верит в свою ложь…

– Вы осуждаете равнодушие вашего коллеги, – сказал Фабиан господину Мальмю, – а что вы еще делаете?

Редактор торгового отдела улыбнулся, правда, одними губами.

– Я тоже лгу, – отвечал он, – но я это сознаю. Сознаю, что система наша порочна. Хозяйство тоже, это и слепому видно. Но я преданно служу этой порочной системе. Ибо в рамках порочной системы, в распоряжение которой я отдал свой скромный талант, неправильные мерки, естественно, считаются правильными, а правильные, конечно, неправильными. Я сторонник железной последовательности, и, кроме того, я…

– …циник, – бросил Мюнцер, не поднимая головы.

Мальмю пожал плечами.

– Я хотел сказать, трус. Это гораздо точнее. Мой характер недотягивает до моего разума. Я искренне об этом сожалею, но уже ничего не могу с собой поделать.

(Потом они сидели в винном погребке…)

– Я содействую последовательному проведению любой нелепости. Все, что принимает гигантские масштабы, импонирует. Даже глупость.

…Мюнцер, сидевший на диване, вдруг заплакал.

– Я свинья, – пробормотал он.

– Типично русская атмосфера, – констатировал Штром. – Алкоголь, самобичевание, слезы взрослых мужчин.

Он растроганно погладил лысину политика.

– Я свинья, – бормотал тот. И упорно стоял на своем.

Мальмю улыбнулся Фабиану.

– Государство поддерживает не приносящих ему дохода аграриев. Государство поддерживает предприятия тяжелой индустрии. Их продукцию оно поставляет за границу по убыточным ценам, в пределах же своей страны продает выше ее стоимости на мировом рынке… Государство ускоряет снижение покупательной способности трудящихся налогами, которые оно не решается взвалить на имущий класс. Капитал и без того миллиардами утекает за границу. Разве это не есть последовательность? Разве в этом безумии нет своей методы? Тут любому авантюристу карты в руки!

– Я свинья, – бормотал Мюнцер, ловя слезы выпяченной нижней губой.

– Вы переоцениваете себя, уважаемый, – сказал редактор отдела торговли[353].

Эти цинические Я лишь придатки своего пораженного раком сознания действительности, которое, не оказывая никакого сопротивления, следует правилам игры капиталистического мира. В нем нет никакой нищеты и несчастья, которые бы не подвергались рефлексии, не удваивались и не отражались бы иронически в вымученных признаниях и агрессивных выражениях своего с ними согласия. Самые значительные из писателей этого времени относились к этим феноменам бесстрастно, протоколируя их. Они знали, что люди, которых это касается, ведают, что творят[354]. Журналисты и подавно не могли ссылаться на какую-то форму незнания. То, что редактор торгового отдела газеты исповедуется в отсутствии веры в капитализм, считая его порочной системой, но самоотверженно служит ему своей ложью, – великий момент истины в Веймарской культуре. Не проникая мысленным взором в рефлексивную конституцию цинической структуры, уже нельзя дать дефиницию истины для ситуаций такого рода. Время от времени освобождаясь от тормозов, люди этого типа по сей день постигают единство безумия и метода и выражают это в узком кругу[355].