…Но она (власть разума) тайно растет во всех нас. Катастрофы только ускоряют ее рост. Мы принципиально желаем катастроф не в силу своей испорченности, а потому, что мы хотим счастья… (S. 137).

11. «Час просветления». Великие признания расколотого сознания

11. «Час просветления». Великие признания расколотого сознания

Живешь ли ты сегодня? Нет, не живешь – ты влачишь призрачное существование, подобно привидению. Я редко встречал интеллектуала, который не соглашался бы с этим в час просветления. И лишь немногие что-то меняли на деле, постигнув это. Интеллектуалы продолжали жить, подобно призракам, бросаемые то туда, то сюда, – лишенные всякой опоры жертвы неразрешимого противоречия.

В обманчивом двойственном сумеречном свете цинической структуры признания часто опережают возможные разоблачения. Они представляют собой виртуозные ходы возбужденного сознания, которое то и дело насильно навязывается с «исповедями» (ср. «необходимость в признании», о которой говорит Т. Рейк), чтобы обрести возможность выговориться, испытать катарсис и обрести внутреннее равновесие. Тот, кто живет в ногу со своим временем, вдоволь наслушался таких цинических исповедей, которые не меняют ровным счетом ничего; вероятно, они представляют собой наиболее ярко выраженный элемент того, что сегодня можно назвать духом времени. И несчастному сознанию ведомы такие наивысшие и типичнейшие его извращения, которые в большей степени, чем что-либо иное, носят на себе отметину десятилетия.

Феномен «часа просветления» так и бросается в глаза читающему следы историку. Веймар во многих отношениях является нудистским временем, эпохой разоблачения и обнажения – в политическом, сексуальном, спортивном, психологическом и моральном планах. Обнаженно-исповедальная непреодолимая страсть являет собой оборотную сторону всех утонченно-изощренных простодуший и бесхитростностей, утомительных псевдоидеализмов и искусно подаваемых идеологий. Лучшие из авторов уже тогда выступали в роли феноменологов цинизма – Брехт, Толлер, Кёстнер, Рот, Дёблин, Томас Манн, Фейхтвангер, фон Хорват, Брох и другие. Они опередили в этом профессиональную философию, которая до сих пор не ликвидировала этот отрыв.

Самый что ни на есть «светлый час» описал Эрих Кёстнер в своем «Фабиане» (1931). Место действия – Берлин, редакция газеты (ср. главу «Школа всего, чего угодно»). Кёстнер прекрасно знал эту среду по собственному опыту. Участники беседы: доктор Фабиан, германист, моралист; Мюнцер, политический редактор, и Мальмю, редактор торгового отдела, оба законченные циники; а также доктор Заблудший, молодой человек, собирающийся стать журналистом, слишком неустойчивый и склонный приспосабливаться к среде; позднее к ним присоединяется Штром, театральный критик. Все начинается с того, что требуется найти какое-то сообщение, которое можно было бы вставить на газетную полосу вместо пяти строк, снятых из речи рейхсканцлера. Среди запаса в наборе не удается найти ничего подходящего. Заблудший полагает, что еще поступит что-нибудь подходящее. – Вам бы столпником быть, – сказал Мюнцер. – Или подследственным заключенным, а не то просто человеком, у которого времени хоть отбавляй. Если вам нужна заметка, а ее нет, значит, надо ее состряпать. Вот, смотрите! – Он сел, быстро, не задумываясь написал на листке бумаги несколько строк и отдал его молодому человеку. – Ну а теперь бегом вниз, заполнитель пустот. Если этого мало, возьмите на шпоны. Заблудший прочел написанное Мюнцером, прошептал едва слышно: – Господи помилуй! – и опустился в шезлонг прямо на ворох шелестящих иностранных газет, как будто ему вдруг стало дурно. Фабиан заглянул в листок, дрожавший в руке Заблудшего, и прочитал: «В Калькутте имели место уличные столкновения между магометанами и буддистами. Несмотря на немедленное вмешательство полиции, четырнадцать человек убито и двадцать два ранено. Спокойствие полностью восстановлено…» – Но ведь в Калькутте не было никаких беспорядков, – нехотя возразил Заблудший… – Не было беспорядков? – возмутился Мюнцер. – Попробуйте мне это доказать! В Калькутте всегда беспорядки. Может, прикажете нам сообщить, что в Тихом океане опять появился морской змей? И зарубите себе на носу: сообщения, которые нельзя опровергнуть сразу или разве что через несколько недель, соответствуют действительности. А теперь бегите в цех, да поскорее, иначе я велю заматрицировать вас и выпущу как приложение. Молодой человек ушел. – И этот юнец хочет стать журналистом, – простонал Мюнцер… – А что мне оставалось? Впрочем, к чему сокрушаться об этих людях? Ведь они живы, все тридцать шесть, и вполне здоровы. Поверьте, дорогой мой, то, что мы присочиняем, много лучше того, о чем мы умалчиваем. – С этими словами он вычеркнул полстраницы из речи канцлера… – Вы на него не обижайтесь, – сказал Мальмю, редактор торгового отдела, Фабиану. – Он уже двадцать лет как журналист и сам верит в свою ложь… – Вы осуждаете равнодушие вашего коллеги, – сказал Фабиан господину Мальмю, – а что вы еще делаете? Редактор торгового отдела улыбнулся, правда, одними губами. – Я тоже лгу, – отвечал он, – но я это сознаю. Сознаю, что система наша порочна. Хозяйство тоже, это и слепому видно. Но я преданно служу этой порочной системе. Ибо в рамках порочной системы, в распоряжение которой я отдал свой скромный талант, неправильные мерки, естественно, считаются правильными, а правильные, конечно, неправильными. Я сторонник железной последовательности, и, кроме того, я… – …циник, – бросил Мюнцер, не поднимая головы. Мальмю пожал плечами. – Я хотел сказать, трус. Это гораздо точнее. Мой характер недотягивает до моего разума. Я искренне об этом сожалею, но уже ничего не могу с собой поделать. (Потом они сидели в винном погребке…) – Я содействую последовательному проведению любой нелепости. Все, что принимает гигантские масштабы, импонирует. Даже глупость. …Мюнцер, сидевший на диване, вдруг заплакал. – Я свинья, – пробормотал он. – Типично русская атмосфера, – констатировал Штром. – Алкоголь, самобичевание, слезы взрослых мужчин. Он растроганно погладил лысину политика. – Я свинья, – бормотал тот. И упорно стоял на своем. Мальмю улыбнулся Фабиану. – Государство поддерживает не приносящих ему дохода аграриев. Государство поддерживает предприятия тяжелой индустрии. Их продукцию оно поставляет за границу по убыточным ценам, в пределах же своей страны продает выше ее стоимости на мировом рынке… Государство ускоряет снижение покупательной способности трудящихся налогами, которые оно не решается взвалить на имущий класс. Капитал и без того миллиардами утекает за границу. Разве это не есть последовательность? Разве в этом безумии нет своей методы? Тут любому авантюристу карты в руки! – Я свинья, – бормотал Мюнцер, ловя слезы выпяченной нижней губой. – Вы переоцениваете себя, уважаемый, – сказал редактор отдела торговли[353].