Перевод был частью повседневной жизни ал-Ваззана в Италии. Я предполагаю, что это привело его к мысли о равноценности культур и религий. Это была лишь одна из возможных основ существования для него — не менее (если не более) важными казались уловки и приемы сохранения дистанции, — но эта основа позволяла ему выстоять.

Рабле часто искал соответствия, подразумевая, что его персонажи символизируют другие фигуры и несут в себе множественные ассоциации. Пантагрюэль с его телесной мощью имеет прототипом Геркулеса, а как мудрый и милосердный принц восходит к образу Христа — и не только Христа, согласно недавним исследованиям, но и некоторых популярных христианских святых и еврейского пророка Илии[733].

Во времена Рабле такому обилию ассоциаций способствовала старая привязанность христиан к аллегориям и более новое гуманистическое стремление нивелировать барьер между классической и христианской добродетелью. Здесь важную роль играл Египет, поскольку считалось, что он является источником герметических текстов, в которых сокрыта классическая, как и Моисеева, теология монотеизма. Рабле знал Египет по переводу второй книги Геродота, в которой ярко описано, как египтяне поклоняются множеству богов, и по изучению египетских иероглифов, убедившему его в том, что в этих знаках зашифрована древняя мудрость[734]. Хотя Рабле всегда испытывал искушение высмеять излишества в оккультных мистериях, он все же использовал эти старые и новые формы интерпретации для поддержки экуменических или универсалистских идей. Однако у них были свои пределы: евреи и еврейская ученость были включены в его видение (жрица Бутылки в конце странствия Панурга — еврейка Бакбюк), но никаких мусульманских пророков, богословов или святых деятелей не наблюдалось.

Арабский и исламский мир ал-Ваззана открывал несколько путей к соответствиям или, по крайней мере, несколько способов открыть границу между мусульманами и немусульманами. Крупные доисламские фигуры, не относящиеся к общинам евреев или христиан, могли считаться истинными мусульманами до пророка Мухаммада — например, мудрец Лукман, — и в них можно было видеть пророков, несущих предостережения или божественные послания своим арабским племенам, как сказано в Коране о Худе и Салихе. Аристотель, почитаемый как великий философ — и даже как «божественный» мыслитель, по словам ал-Фараби, — мог служить как опора ислама и «гуманистической философии», независимо от его истинной религиозной принадлежности[735]. Конечно, было бы возмутительно видеть в ложных богах, которым поклонялись доисламские язычники, предвосхищение единого Бога. Их идолы были разбиты, как и должны быть разбиты. Тем не менее их кахины — предсказатели и предсказательницы — уцелели с их вещими гаданиями в рифмованной и ритмизованной арабской прозе, которой предстояла долгая жизнь[736].