«Ну да, — мелькнуло в голове, — один раз уже послушал». Он вспомнил Ее уговоры отведать плод с того самого древа, к которому и приближаться-то не велено. «Надо было мне просто заткнуть уши, и валялся бы сейчас на мягкой травушке под жаркими лучами Его Благодати», — подумал он.

— Идем, — снова прозвучал становящийся каким-то обворожительным и манящим голос спутницы. Интонации не носили повелительного характера, но отчего-то отказать Ей Он не смог и нерешительно сделал первый шаг.

— Наконец-то, — рассмеялась Она. — Вперед, мой герой.

Дорога, ведущая за горизонт, не представлялась трудной. Сияние Обители освещало Путь, отбрасывая две длинные тени, ползущие по камням впереди (одна из них вяло покачивалась, в то время как другая металась вверх-вниз, перескакивая вправо и влево и наводя ужас на крохотную живность, мирно греющуюся в каменных прожилках). Если вдруг чувствовался подъем, то он был некрутым, а изобилие мошкары, полностью отсутствовавшей в Обители, не мешало двум путникам, вооруженным имеющимися у них фиговыми листками.

В какой-то момент Он вдруг осознал: не будь рядом Ее, лежать Ему, свернувшись клубочком, у Врат Обители и тосковать об утраченном до скончания веков. Чем дальше от стен удалялась парочка, тем меньше Он припоминал, кому «обязан» изгнанием, и тем больше увязал в сетях Ее голоса, запаха и обводов загорелого тела. На подходе к Перевалу Он был «порабощен» полностью, а Она уверенно тащила за собой «этого увальня» вперед, к своей мечте.

С последними лучами простившейся с ними Обители Он и Она погрузились в новую реальность. Костры инквизиции озарили средневековую тьму в отсутствие утраченного Лона. Он, укутанный в рясу Забвения, и Она, объятая языками пламени разочарования, как апогей расчлененного мира, дуальность Замысла в высшей точке абсурда, начало страдальческого Пути поиска истины, наполнение золотого кубка кровью невинных жертв и объявление сей позорной чаши Граалем. Ее восприятие собственной всесильности тяжелым черным дымом кострищ улетучилось из Его сознания, Он же, облаченный в одежды Забвения, брел только ради Нее, ибо код Единства не позволял отодвинуться им друг от друга. Согбенные под тяжестью греха спины их и ослепленные надвинутыми капюшонами души отчаянно продолжали Путь нисхождения, пока не уперлись в тупик непроходимого безверия.

Тот, кто тащит Крест в гору, страдает ради Той, что проливает слезы на окровавленные следы Его, идя за тенью мученика, и когда Он, прозревший, отдает себя на Волю Всевышнего, Она в тот же миг становится смиренной. Из тупика есть только одна дорога — к Вознесению, она — продукт совместного бытия, со-творчество, слияние в Единое. Прозрение после Забвения выводит на Гору, но смирение, пришедшее на смену Разочарованию, Возносит. Мужская суть Христа, Его «Он», вознеслась посредством смиренной женской его части — апостольской.